Андрей Посняков 
Кокон

Андрей Посняков
Кокон

Глава 1
Страшилка из Интернета

И ты, и я вступили в мир, –
Меланхолическая стайка, –
А миг сейчас исчез в эфир,
Кружась под звуки таратайки.

Поль Верлен. «Фавн»

– Ну, и кто пойдет? – Максим обвел собравшихся за столом нарочито строгим и слегка насмешливым взглядом. Таким, по его мнению, и должен был обладать уважающий себя руководитель преуспевающей фирмы.
– Ой, мужики, а может, хватит?
Одна из женщин, худосочная дама лет сорока пяти, прищурившись, осмотрела стол. Бутылка водки, большая коробка вина… какого‑то полусладкого – Макс поморщился, но купил: сотрудницы только «сладенькое» винцо любили, упаси боже какую‑нибудь «кислятину» взять, типа совиньона или бордо. Водки был литр, но она уже заканчивалась – три мужика за столом, да и Эльвира Петровна, главбух, – та самая худосочная дама – тоже больше водочку жаловала, правда, почти в гомеопатических дозах.
Кроме Максима и Эльвиры Петровны в винопитии принимали участие двое молодых водителей – Игорь и Эдик да две девчонки – Ленка с Никой, последняя исполняла обязанности приемщицы заказов и секретарши. И еще кое‑какие, которые, наверное, нельзя назвать обязанностями, скорей страстью. Вот, собственно, эти люди и составляли почти весь штат клининговой компании «Бель Мезон», как пышно именовалась контора.
– Я б и сам сходил. – Максим посмотрел в окно. – Да что‑то мне во‑он та тучка не нравится, как бы дождика не нагнало.
– Ой, не надо никуда ходить, хватит, – снова встряла Эльвира Петровна. – Максим Андреевич, наливайте уже!
– Есть! – Макс шутливо отдал честь и, наполнив стаканы и рюмки, повернулся к Нике: – Кстати, что там у нас с рекламой‑то? Отправила?
– Пыталась. – Ника махнула рукой и улыбнулась.
– Что значит – пыталась?
– Так почта целый день не работает, и вообще в Интернет не выйти! Я ж говорила уже…
Положительно на эту девушку никак нельзя было сердиться – обворожительное создание восемнадцати лет, зеленоглазая златовласка, этакая ведьмочка, сознающая свою красоту и обожающая эпатировать мужчин. Вот как сейчас… Пришла на работу – юбка по самое некуда, белая полупрозрачная блузка… без всякого бюстгальтера, между прочим… Эх, Ника‑Ника, Вероника…
– Если хотите знать, Максим Андреевич, я уже все распечатала… Ну, вы сказали – буклетом… Показать?
– О! – Поставив рюмку на стол, Макс довольно кивнул. – С этого и начинала бы! Ну неси, неси – посмотрим. Заодно комп проверь… может, есть уже Интернет?
Вероника отошла в угол, к компьютеру. Прокричала:
– А есть уже Интернет. Появился!
– Ну вот. Зря, что ли деньги платим? Почту посмотри, Ника!
– Нет ничего… Одни предупреждения… В связи с испытаниями адронного коллайдера возможны помехи и прочее… Максим Андреевич?
– Да?
– Все хотела спросить, а что такое адронный коллайдер?
– Хм… – Максим ненадолго задумался. – Ну, это типа синхрофазотрона что‑то.
– Синхро… Тьфу‑ты черт, и не выговоришь.
– Да ты, Вероника, не вникай… буклет неси!
– Сейчас… Вот он лежит – красивый, ух!
– А я тоже много про этот коллайдер слышал, – неожиданно произнес второй водитель, Игорь, кругленький, маленький и чернявый. – Ну, типа, в Интернете видал страшилки всякие. Пишут, что часть Земли вообще может куда‑то провалиться… и эти еще возможны… завихрения времени!
– В голове у тебя завихрения, Игорек! – громко расхохотался Максим. – Ты не всему верь, что в Интернете пишут, – на заборах вон тоже много чего написано… Ника! Принесешь ты, наконец, буклет?
– Несу! Несу уже.
Буклетик и правда оказался красивым.
«Клиниговая компания „Бель Мезон“ – затейливой декадентской вязью шли по зеленому полю яркие желто‑красные буквы. – Химчистка ковров и ковровых покрытий, мягкой мебели, уборка офисов и квартир, мытье окон, чистка кафельной плитки, удаление граффити…»
– Здорово! – порадовался за всех Макс. – Прямо глаз не оторвать. Сама делала, Вероника?
Девушка манерно вытащила тонкую сигаретку из ядовито‑розовой гламурной пачки – оба водителя щелкнули зажигалками. Ника неторопливо закурила и, выпустив дым, устало улыбнулась:
– Конечно, сама.
Так улыбаются спортсменки, лыжницы или биатлонистки после тяжелой олимпийской гонки.
Макс удивленно хмыкнул:
– Вот уж не знал, что ты у нас занялась веб‑дизайном.
– Какой, на фиг, веб‑дизайн? – Девочка из простой семьи, Вероника когда не манерничала, выражалась по‑простому. – Акварельными красками нарисовала!
– Иди ты! – тут же хмыкнул один из водителей, Эдик, высокий парень с такой короткой стрижкой, что было совершенно непонятно, какого цвета у него волосы и растут ли они вообще.
– Я, между прочим, в художественной школе училась! – Ника обиженно поджала губы. – Правда недолго…
– А что такое? Выгнали?
– Да шел бы ты, Эдик, лесом!
– Ладно, хватит собачиться! – быстро пресек свернувший было не туда разговор Макс. И вдруг замолк… Посмотрел на Нику…
– Черт!!!
– Что это вы, Максим Андреевич, ругаетесь‑то?
– Да не ругаюсь, просто… Ника! Ты ведь тот кадр, который нам нужен!
– А я как бы и не сомневалась. – Девушка хмыкнула и вновь затянулась. – Чем ругаться, лучше бы, Максим Андреевич, вина налили.
– Да я не в том смысле ругаюсь, ма шер!
Макс любил Францию, даже состоял в местном российско‑французском обществе и не упускал случая добавить в речь парочку‑другую французских слов. Ну, таких, чтобы было понятно… а других он и не помнил, честно‑то говоря.
– Не в том смысле ругаюсь… Даже не ругаюсь, а совсем наоборот! Вот, сами‑то посмотрите… – Он прихлопнул ладонью лежавший на столе буклет: – Что у нас последним пунктом идет? Удаление граффити! Часто обращались? А, Эльвира Петровна?
– Да за последние полгода – никто.
– О! И я об этом. – Максим поднял вверх указательный палец и заговорщически подмигнул коллегам: – Сейчас у нас что? Июль. Отпуска. Никому не до уборки. Вот мне и подумалось… Не зря ведь ты, Вероника, в художественной школе училась?

* * *

Они вышли на дело вечером. Максим Андреевич Тихомиров – двадцать восемь лет, не женат, волосы темно‑русые, короткие, глаза серые, телосложение спортивное, рост – метр восемьдесят один, и Ника – Вероника Лесникова – в рыжем кудлатом парике и мешковатых джинсах. Замаскировалась специально, как и Макс. Правда, тот, ввиду полного отсутствия художественных способностей, просто стоял на стреме – орудовать баллончиками с краской должна была Ника.
Синий «рено‑логан» Макса несколько раз проехался взад‑вперед по главной улице городка, носившей традиционное название – Советская. Подозрений в поздний час ни у кого не вызывали: была суббота, танцы, и по городку разъезжало довольно много машин – местные ухари катались да снимали у Дворца культуры молодых девок. А затем и танцы.
– Вон подходящий магазинчик. – Вероника показала пальцем. – Стой, стой… ну куда ж ты?
Вне офиса они давно уже были на «ты», как и положено любовникам, действующим лицам этакого необременительно‑легкого романа. Ника вообще была не склона к глубоким чувствам, а Макс еще год назад считал себя почти счастливым человеком и даже собирался жениться. Увы, не сложилось… Ее звали Олеся. Волнистые каштановые волосы, шоколадного цвета глаза… Но очень и очень непростой характер. А может, это у Макса характер оказался слишком простым? В общем, расстались, а потом подвернулась Ника… Ничего серьезного, так…
– Нет, ма шери, это плохой магазин, – сворачивая к главной площади, улыбнулся Максим. – Обычная овощная лавка.
– Зато место удобное – прохожих нету!
– Ага… и смоют они твое творение сами, к нам точно не обратятся… Нет уж, милая, поищем‑ка контору посолидней.
– А где посолидней – там охранник! – резонно заметила девушка. – Вдруг еще и собак спустят?
– От собак – уедем, – хохотнул Макс. – О! Вот, кажется, вполне подходяще – магазин «Весна». Мебелью торгуют. Столы, стулья, диваны. Тебе диван не нужен, Ника?
– Обойдусь пока. – Вероника фыркнула и напряженно посмотрела в окно. – Да тут же людей полно – враз заметят!
– Это подростки, ма шери! – снисходительно ответил Макс. – Уж их‑то мы отсюда живенько выпроводим… Вот, смотри. Только чур – громко не смеяться!
Вытащив из кармана мобильник, он набрал номер, откашлялся и скрипучим старушечьим голосом произнес:
– Ждраштвуйте! Ето милиция‑а? Ето Ванна Петровна… Тут у нас у дома молодежь шалит… уж совсем распоясалась. Вы приежжайте, а! Уж совсем житья от их, паразитов, нету! Адрес? А вот… да‑да… где магазин «Весна».
– А не боишься, что номер определят? – отсмеявшись, поинтересовалась Ника. – Как бы не взяли за жабры!
– Не возьмут, – отмахнулся Максим. – Я на стационарный звонил, участковым, а не в дежурку. О! Смотри, смотри: едут! – спустя какое‑то время воскликнул он.
Расцвечивая округу синими сполохами мигалок, к магазину «Весна», не особенно торопясь, подкатил серый уазик вневедомственной охраны. Правда, пока милиционеры выбирались из машины, подростки уже дали деру.
– Вы б еще сирену включили, деятели! – желчно прокомментировал Максим, повернулся к своей спутнице и похлопал ее по плечу: – Ну, ма шери, пора! Место свободно. Только ты, главное, красиво все изобрази, чтоб ясно всем было: настоящие граффитеры поработали, даже скорее всего питерские. И это… не бойся.
– Да я и не боюсь. – Прихватив сумку с баллончиками, Вероника вышла из машины и обернулась. – Наоборот – прикольно.
Выпустив девчонку, Максим отогнал машину во двор, чтоб тут не отсвечивать, и со скучающим видом медленно зашагал к «Весне». Типа прогуливался.
А Ника работала классно – красиво и быстро. И десяти минут не прошло, как весь фасад магазина был изрисован.
– Ну, ты молодец, – уже в машине похвал Макс. – Прямо как настоящая графтерша… или граффитерша – не знаю, как правильно.
– А я и есть настоящая, – на полном серьезе отозвалась девушка. – Правда, давно уже так не баловалась. А вот года три назад бывало… Ух, и отрывались же!
– Это когда весь город‑то исчиркали?
– Не исчиркали, а изрисовали.
– Ну ладно. Поехали дальше.
Максим и не пытался скрыть свое удивление – вот ведь как, оказывается, в жизни бывает: думаешь, что знаешь о человеке все, ан нет! Вон Вероника с какой неожиданной стороны раскрылась… И не подумал бы никогда!

* * *

Не попадаясь никому на глаза, они раскрасили еще один магазин и пару офисов. Может быть, вошедшая во вкус Ника отметилась бы по всему городу, если бы не начавшаяся вдруг гроза. Впрочем, не вдруг – целый день парило.
Громыхнуло так, что Макс в машине подпрыгнул… шваркнуло ветвистой молнией где‑то совсем близко, потом еще и еще… А затем хлынул ливень, даже не хлынул – просто встал сплошной стеной.
– Уф! – Запрыгнув в салон, мокрая, но довольная Вероника чмокнула Максима в губы. – Блин, классно! Прямо молодость вспомнила.
– Ну‑ну, старушка…
И снова громыхнуло, на этот раз уж где‑то совсем близко, будто над самой головой.
– Ой, Макс, давай уже поедем. – Девушка с опаской смотрела в небо. – Ты посмотри, что делается‑то! Вот это гроза! Я такой в жизни своей не видела… Ты только посмотри, какие молнии‑то! Желтые, синие, оранжевые… А вон зеленая! Бабах!
– Да уж…
Покачав головой, Макс осторожно выехал на Советскую. Весь город был залит разноцветными сполохами молний, тугие капли дождя разбивались о лобовое стекло, отскакивали от мокрого асфальта тяжелыми цветными брызгами, как и молнии – синими, зелеными, желтыми…
– Красиво как! – шепотом восхищалась Ника. – Красиво… и страшно!
Они подъехали к дому Макса, а дождь так и не прекратился, наоборот, хлынул с новой силой. Грозовая канонада перекликалась с визгом и улюлюканьем автосигнализаций…
– Да уж. – Максим покачал головой. – Сегодняшней ночкой точно не уснешь…
Вероника обняла его за плечи и, поцеловав, улыбнулась:
– Так зачем же нам спать‑то? Чем‑нибудь поинтересней займемся… Ну, пошли уже, вылезай!
– Подожди… может, стихнет еще.
– У! Да он до утра не стихнет!
– Фонарь… – вдруг тихо произнес Максим.
– Что – фонарь? – не поняла Ника.
– Вон, над подъездом… Не горит. А всегда горел. И вон там – горели…
– Так гроза же! Вот электричество и выключили…
– Или само отключилось…
– Да… или само…
Они все же промокли – еще бы! – хватило и нескольких секунд, поднялись пешком на пятый этаж – лифт тоже не работал.
Войдя в прихожую, Максим по привычке щелкнул выключателем… тщетно… махнул рукой, засмеялся:
– Теперь мы здесь с тобой как дикари будем.
– Не только мы…
Ника улыбнулась, побежала в ванную:
– Опа! Горячая вода есть!
Для городка это было действительно нечто. Горячая вода – летом! Что и говорить – повезло.
Не отличавшаяся излишней стеснительностью Вероника сбросила с себя бесформенную мокрую хламиду с капюшоном – что‑то молодежное. Макс, хоть и не считал себя стариком, предпочитал более классический стиль. Хламида полетела на пол, туда же – топик… затем и джинсы, трусики…
– Макс, у тебя свечки‑то есть?
– Да найдем…
– Кажется, где‑то здесь…
Максим нагнулся к шкафу… И почувствовал, как Ника подкралась сзади, набросилась, словно пантера, покрывая поцелуями шею…
Ну почему бы и нет? В конце концов – за этим сюда и приехали, ну, еще поспать… так завтра выходной, выспаться можно… и не только выспаться…

* * *

…Ника изгибалась, стонала с такой недюжинной страстью, что Макс всерьез опасался за уши соседей. Бедняги… Видно, не придется им сегодня поспать.
Гибкое тело девушки казалось таким горячим, что можно было обжечься, небольшая тугая грудь с твердыми коричневыми сосками напоминала бутон лотоса, на плоском животике, рядом с пупком, была сделана цветная татуировка – распустившая крылья бабочка, что‑то подобное имелось и на левой ягодице, и между лопатками.
– Ах, милый… – Вероника блаженно закатывала глаза. – Здорово, что сегодня электричество вырубили, правда?
– Ну… не знаю…
– Так даже интереснее! Так ты нашел свечки?
– Ах да… да…
Максим протянул руку с дивана, поднял с пола коробку:
– Вот!
– Вау! Красивые какие. Вот эту мне зажги и ту… зеленую… Представляешь, как здорово бы было, если б у них еще и пламя было такое же цветное?
– Да у нас и так тут… – Макс кивнул на улицу. – Ты только взгляни – настоящая цветомузыка!
За окнами по‑прежнему взрывались разноцветные молнии, их блики – зеленые, синие, красные – пробегали по потолку и обнаженным телам любовников, окрашивая их, словно цирковое трико.
– Посмотри, – смеялась Ника. – Ты сейчас – ярко‑зеленый… а вот теперь – голубой! Ну, не обижайся, я ведь не в том смысле…
– Ты мыться‑то пойдешь, ма шери?
– Да, да… А ты музыку мне включи!
– Ага… музыку. Электричества‑то нету!
– Что ж, придется самой петь… Или, лучше, тебе! Хотя у тебя слуха нет…
– Это почему же нет? – обиделся Макс. – Я, между прочим, в детстве еще в хоре пел. Покуда не выгнали. Так что спою… Ваши пальцы пахнут ладаном, а в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо нам, никого теперь не жаль…
– Что это ты такое поешь? – Вероника пустила в ванную воду.
– Вертинский…
– Макс, а где у тебя пена… ну, или соль?
– Соль на кухне… принести?
– Угу…
Макс торопливо пошарил в столе, отыскал солонку…
– На, ма шери…
– Максим… Давно хотела спросить… Ты почему меня все время Машей называешь? Так твою бывшую девушку звали, да?
– При чем тут Маша? – подавая солонку, обескураженно переспросил молодой человек. – Не было у меня никогда никаких Маш, Наташ… А! Ма шери – так я тебя называю. Это по‑французски – моя дорогая.
– Ты что принес? – Погрузившаяся в ванну девушка неожиданно расхохоталась. – Вот это вот что? Это…
– Соль. – Максим пожал плечами. – Ты ведь сама просила.
– Для ванны соль я просила! Для ванны! Знаешь, есть такие… Эх… ладно уж… не уходи – спинку потрешь…
А вот его прежняя подружка, Олеся, с которой все было серьезно… уж куда серьезнее… почему‑то терпеть не могла мокрого секса – в той же ванной, как сейчас с Никой, или в душе… До или после – пожалуйста, за‑ради бога, а вот там… Ну не нравилось ей…
– Милый, ты чего такой вялый? Задумался о чем‑то? Девушку свою прошлую вспомнил?
Вот зараза! Что она, мысли читает?
Ох, изогнулась, как кошка… водой плеснула, хитро так улыбнулась, прищурилась:
– Милый, а ты меня завтра вечером в Питер отвезешь? Ну, помнишь, я позавчера отпрашивалась, к подружкам?
По‑правде говоря, Максим ничего подобного не помнил, но на всякий случай кивнул. Может, и отпрашивалась, да пусть себе съездит, все равно – не сезон пока что. Хотя… а почему он‑то ее должен возить? Что, и в самом деле обещал?
– Обещал, обещал. – Выбираясь из ванны, Вероника едва не опрокинула горящую свечку. – Ну, когда мы это… в офисе на столе прямо… Ну, еще телефон упал!
– А‑а‑а…
Секс на столе Макс помнил. А вот чтобы что‑то там обещал…
– Душно как! – Девушка обняла себя за плечи. – А давай балкон откроем.
– Так дождь же!
– И что? Он же теплый.
Пожав плечами, Максим распахнул балконную дверь, впуская в квартиру – съемную однокомнатную хату, правда, с евроремонтом – влажный грозовой воздух.
Ника, как была, голышом выскочила на балкон, ухватилась за парапет руками, обернулась призывно:
– Ну? Что ты там встал‑то? Не хочешь?
Макс лишь хмыкнул: никак нельзя было сказать, что нет.
Бедные соседи…
Впрочем, может быть, им, наоборот, интересно. Может, они эти, как их… вуайеры…
Какая она все‑таки стройненькая, эта Ника… Хотя в ее‑то годы…
Пока то‑се… ванная да балкон этот – и не заметили, как начало светать. Гроза кончилась, громовых раскатов уже не было слышно, перестал и дождь, хотя чуть‑чуть еще капало… А может, это просто ветер срывал тяжелые капли с проводов и деревьев. И плотные желтовато‑серые облака затянули все небо. Ни одного просвета!
– У тебя вино‑то есть еще? – зевнув, потянулась Ника.
– Сейчас посмотрю… Кончилось – так купим, магазин рядом.
– Там у меня, в сумке… вон, на кресле, мобильник… Кинь, если не трудно.
– Лови!
Максим прошел на кухню, к холодильнику, принес бутылку бордо, настоящего бордо, а не той бурды, что продают повсеместно. Поставил два граненых стакана на серебристый поднос – в холостяцком обиталище Макса, окромя стопок да большой, с отбитой ручкой, чашки, больше никакой подходящей посуды не водилось. Открыл банку фаршированных оливок, порезал яблоки, сыр… Вошел, галантно поклонился и, поставив поднос на табуретку, продекламировал:

Пей, моя девочка,
Пей, моя милая,
Это плохое вино…

Вероника аж поперхнулась, услышав такое.

Оба мы нищие,
Оба унылые,
Счастия нам не дано!

– Спасибо за хорошие стихи, Максим! Небось опять Вертинский?
– Именно!
– Черт… что связи‑то нет? Беда просто – не дозвониться ни до кого! Так ты не забыл – вечером меня в Питер отвозишь!
Вот пристала! Теперь уж ни за что не отвяжется. Легче отвезти, чем потом выслушивать всякое… Или друзей попросить – наверняка кто‑нибудь после выходных в Питер рванет. Прямо сейчас вот и позвонить… Ага! Позвонил… связи‑то нету! Вообще сети нет! Что за дела? Наверное, с грозой все это как‑то связано.
Электричество так и не появилось, и Макс с Вероникой, допив вино, тупо улеглись спать – умаялись.
А проснулись, когда часы на стенке показывали почти полшестого вечера. Точнее, первой проснулась Ника.
Бросив взгляд на часы, озабоченно вскочила на ноги – одеваться. Толкнула безмятежно спящего Макса:
– Хватит дрыхнуть! Уже ехать надо.
Ну, надо так надо. Максим пожал плечами – придется отвезти, никуда не денешься. Заодно и самому кое‑какие дела порешать, заночевать можно у кого‑нибудь из приятелей… позвонить… В Питере‑то наверняка связь не вырубило.
– Нет, ну и грозища же вчера была!
– Ты собрался уже?
– Да собрался, собрался.
Стоя у зеркала, Вероника деловито подкрашивала ресницы.
Интересно, а куда это она собралась? В смысле к кому? Говорит, что к подружкам… Знаем мы этих подружек! А впрочем, создавать семью оба не собирались, по крайней мере – в обозримом будущем. И все равно, если там с кем‑то у этой взбалмошной девчонки какие‑то шуры‑муры, Максу было бы неприятно. Не смертельно, конечно, мало ли таких Вероник? Но – неприятно. Олеся, к примеру, таких штук никогда себе не позволяла… и, может быть, даже любила его, дурака… Скорее всего любила. А тут… тут о любви и речи нет – и обоих это вполне устраивает. Как говорится, за что боролся, на то и напоролся.

* * *

Минут через двадцать они сели в машину и поехали к загородному шоссе – на Питер. Проехали АЗС, пригородную деревеньку – бывший колхоз – с разрушенной в советские годы, а ныне стоявшей в лесах церковью. Вероника спала, периодически просыпаясь и поглядывая в окно на стоявшие вдоль обочины грузовики, легковушки, автобусы. Их что‑то очень уж много скопилось.
– Интересно. – В очередной раз проснувшись, девушка покачала головой. – Что тут у них такое? Забастовка что ли? Так Пикалево совсем в другой стороне.
– Не знаю. – Максим осторожно объехал вставший почти на середине шоссе лесовоз и, выругавшись в адрес его водителя, – нашел, где встать, чучело! – покатил вслед за желтым школьным автобусом, на заднем стекле которого была присобачена надпись «Сам такой!».
Несмотря на предостережение, водитель автобуса вел себя на шоссе довольно корректно, даже предупредительно – все время мигал правым поворотником, показывая, что лучше не обгонять: встречная полоса занята.
– Да откуда ж их столько взялось?! – недоумевал Макс. – Вроде, бы наоборот, в Питер сейчас все должны ехать, а не оттуда.
– Может, и вправду забастовка? – снова предположила Ника. – А мы и не знаем. Интернет с телевизором не работают.
Максим покрутил ручку настройки магнитолы и невесело усмехнулся:
– Как видно, и радио тоже. Глухо везде, как в танке. Неужто из‑за вчерашней грозы?
– Так ведь еще и это… коллайдер испытывают. Макс, я вообще не понимаю, для чего эта штука нужна?
– Частицы там разгоняют. А для чего, никто, похоже, не знает. Так просто – бабки осваивают да пилят.
– А‑а‑а… понятно.
Уж насчет бабок Вероника здорово соображала.
– Ты смотри, что творит, гад!
Какой‑то нахал на вишневой «пятерке», обогнав Максов «логан», грубо подрезал и вновь пошел на обгон, едва не устроив аварию.
– Вот нахалюга! – крутанув руль, выругался молодой человек. – И как так только ездить можно?
– Этим – можно, наверное. – Вероника уже окончательно проснулась и с шумом открыла банку джин‑тоника. – Номера‑то у него синие, ментовские.
– Да ну? – Максим удивленно качнул головой. – А я и не заметил.
– Просто вы, мужчины, вообще не очень внимательны.
– Ну‑ну… обобщать‑то не будем… Что за черт?! Видишь – церковь ремонтируют?
– Ну, – Ника усмехнулась. – И что? И должны ремонтировать – это ж Калинкино, как раз выезд на питерскую дорогу. Что, забыл уже, как ехать?
– Да не забыл. – Максим чертыхнулся. – Только вот у меня такое впечатление, что эту деревню я уже проезжал… причем с другой стороны… С которой надо.
Вероника прищурила глаза, присмотрелась:
– Ну – да!!! Ну ты, Макс, даешь – мы ж не туда едем! Кто из нас спит, а? Давай разворачивайся…
Ввух!!! Мимо промчался вишневый «жигуль» с синими милицейскими номерами… притормозил, развернулся с визгом… снова обогнал.
Максим уже не знал, что и думать: ведь правильно ехал! Неужели и впрямь задремал, не заметил? Так тогда бы давно уже приходил в себя где‑нибудь в кювете… если не хуже.
– Слушай… – Вероника опустила стекло и высунула голову наружу. – Снова Калинкино! И долго мы так по кругу кататься будем?
– Да ты ж видишь?! – взорвался Макс. – Что‑то никак не выбраться… И, похоже, не одному мне!
– Так остановись да спроси – может, тут объездную дорогу сделали?
– Какая, к чертям собачьим, объездная?
Впрочем, в словах Ники явно присутствовал смысл. Максим так и поступил, как советовала девушка – остановился, заглушил двигатель подошел к толпившимся у грузовиков мужикам:
– Здорово!
Мужики – судя по всему, это все были водители – обернулись:
– Привет, коль не шутишь.
– Слушайте, что‑то никак не могу на питерскую дорогу выехать… заблудился что ли?
– Ага, заблудился, – усмехнулся один из шоферов – коренастый мужик в кепочке. – Мы тут с ночи не можем выехать. Куда‑то дорога делась… Едешь, едешь – а все на Калинкино выворачивает! Чудеса!
– Не чудеса, дядя Митя, – черти это все крутят! – Молодой водитель с неожиданной яростью наподдал по валявшемуся на обочине ящику.
– А может… другие какие пути есть? – с надеждой спросил Макс.
– Ага, умный… – Тот, что в кепке, прищурился и сплюнул. – Думаешь, ты один такой? И по другой дорожке пытались – там на завод «Пластмасс» выворачивает. Вот только до него доедешь – и дальше никак.
– Да что там завод! – спрыгнул наземь водитель только что остановившегося автобуса – того самого желтого школьного КАвЗа с надписью «Сам такой!». – Ни к милиции не проехать, ни к мэрии, ни к больнице!
– Да что ты говоришь?! – Округлив глаза, шофера посмотрели на своего коллегу, словно на пришельца из ада.
– А то и говорю, – невесело ухмыльнулся тот. – Такое впечатление – полгорода куда то исчезло! Вся Барвинка!
Вся Барвинка…
Городок располагался по обоим берегам реки, та его часть, что слева, считалась старой – с церковью, с деревянными домишками, яблоневыми и вишневыми садами, небольшим микрорайончиком девятиэтажек – там, кстати, и снимал жилье Максим – и старой школой. Эта половина исстари именовалась Купеческой, или просто «на Купцах», в отличие от раскинувшегося на правом берегу нового города – с мэрией, ОВД, поликлиникой и всем прочим. Раньше, лет сто – двести назад, там вообще ничего не было, кроме барской усадьбы, оттого, наверное, и прозвали – Барвинка.
– Да ну, уж ты скажешь! Никуда Барвинка не делась, хочешь, так с берега посмотри…
– Ага – посмотри… Смотрели уже! Ни черта не видно.
И в самом деле, Максим только вот сейчас обратил внимание, что весь город, то есть старую его половину, где они сейчас и находились, окутывала какая‑то желтовато‑золотистая дымка. Обычный утренний туман? Так дело‑то к обеду, уже должен бы и рассеяться…
– Ну? – Вероника дернула своего спутника за руку. – И чего теперь? Может, как‑нибудь в объезд прорвемся?
– По лесным дорогам? – Макс неожиданно улыбнулся: а ведь девчонка говорила дело. – Попробуем! Только по пути заедем заправимся.

* * *

На АЗС уже змеилась очередь, больше всего почему‑то за «девяносто вторым», хотя и у колонки с «девяносто пятым» машин тоже хватало. Но у «девяносто второго» все равно было больше, раза в три точно – подъезжали с канистрами, бочками…
– «Девяносто второго» осталось пятьсот литров! – объявил по громкой связи усталый женский голос.
– Больше сорока литров в одни руки не пробивать! – выскочив из потрепанной «четверки», громко заорал пожилой мужичок в роговых очках, чем‑то похожий на сельского учителя.
– Не пробивать! Точно – не пробивать! – тут же поддержали его те, что стояли сзади. – Эй, харя! Ты куда свою бочку тащишь? Убери от греха!
– Ты кого харей обозвал, сука очкастая?! – Здоровенный бугай – рыжий, кудлатый, с оттопыренными ушами, – вытащив из прицепа пластмассовую бочку литров на двести, деловито примостил ее у колонки и угрожающе обернулся: – Сколько мне надо, столько и беру, понял, гад?
Однако взять «интеллигента» на испуг оказалось не так‑то просто!
Развернувшись, он принялся тут же апеллировать к «задним» и говорил недолго, но доходчиво:
– Вы только посмотрите на эту сволочь, товарищи! Мы ж предложили бензин поровну, по справедливости разделить, а этот гад…
– Стрелять таких куркулей надо!
– Кого стрелять? Меня стрелять? Ты это кому говоришь, морда гнусная?
Бросив бочку, рыжий здоровяк ударил очкастого по лицу… отлетев на асфальт, очки разбились с противным хрустом, сам «интеллигент» упал… Но на его место тут же бросились сразу несколько человек с монтировками, видно по всему – настроенных весьма решительно. Это понимали все… кроме рыжего. Как видно, тот либо безоговорочно верил в собственную силу и наглость, либо вообще не был способен здраво рассуждать…
Наклонив голову, словно разъяренный бык, он пошел на всех, попер буром – пока не получил по мозгам и не свалился рядом со своей бочкой, неожиданно обретя поддержку со стороны недавно поверженного «интеллигента»:
– Не бейте его, люди… Что же вы делаете‑то? Что?
А никто его уже и не слышал!
Словно кто‑то чиркнул спичку и бросил ее в давно уже готовую взорваться толпу! Рвать! Пинать! Бить! – вот все, что сейчас ей требовалось… Какое там, «люди»!
Остановились только тогда, когда рыжий уже и не шевелился… Но, похоже, еще дышал…
Подбежав, Максим наклонился, прислушался.
– Ну, что там? – слеповато щурясь, с надеждой спросил очкастый, то есть уже – безочкастый.
– Дышит… – Макс покачал головой. – Думаю, сотрясение… да и пара‑тройка ребер сломана – точно…
– Эх… – «Интеллигент» обернулся в сторону своих «защитников» – деловитых мужичков‑дачников, заправлявших свои машины и старавшихся вовсе не глядеть в ту сторону, где только что все и произошло. Стеснялись? Или было уже все равно?
– Что тут происходит‑то? – Рядом с Максом и очкастым присел коротко стриженный молодой парень в джинсовой куртке и с перебитым носом боксера. – Это кто его так? Вы, двое, никуда не уходить – будете свидетелями.
– А вы, собственно, кто? – поднял глаза Максим.
– А я, собственно, вот. – Парень вытащил из кармана куртки коричневато‑багряную, с золотыми буквами, корочку. Раскрыл, но в чужие руки не дал.
– Оперуполномоченный УР, старший лейтенант милиции Сидоров Артем Иванович, – вслух прочел Максим. – У вас табельное оружие при себе имеется, товарищ старший лейтенант? Если нет, советую тут пока никаких розыскных действий не предпринимать!
– А что такое?
– Да вы что – сами не видите? – «Интеллигент» всплеснул руками. – Словно озверели все!
– Я аптечку принесла, – неожиданно появилась Вероника. – Думаю, понадобится.
– А вот это правильно! – одобрительно кивнул Максим.
Бугай между тем уже пришел в себя и очумело мотал по сторонам рыжей башкой.
– Давайте я перевяжу…
– Действуй, Ника!
Рыжему снова поплохело.
– Так… – Старший лейтенант торопливо огляделся вокруг. – И кто его так приложил?
– А кто его знает? – пожал плечами Максим. – Народу тут до черта было… сейчас вон разъехались – верно, бензин кончился. «Девяносто второй».
– Ой, и мне бы тоже – «девяносто второго», – засуетился опер. – Черт, связь так и не восстановили… этому бы «скорую»…
– Ага, – ухмыльнулся Макс. – А куда везти‑то? Ни к больнице, ни к поликлинике, говорят, не проехать!
– Точно – не проехать, – подтвердил «интеллигент». – Я с утра раз пять пробовал, и сосед мой, Иван Кузьмич, он фельдшер. Кстати, пострадавшего можно как раз туда, в Калинкино, отвезти… раз уж больше некуда.
– Хорошая идея! – обрадовался старший лейтенант.
– Вот только машину бы его куда отогнать… Да хоть туда же!
– Отгоним. – Милиционер закивал. – В этом не сомневайтесь.
– Ну, вот и славненько. – Макс потер руки и посмотрел на уже закончившую перевязку Нику. – Ловко у тебя получается.
– Так я в медучилище училась… почти два курса…
– А потом что – выгнали?
– А, из‑за какой‑то ерунды. – Девушка скривилась. – Прямо вспоминать неохота. Подумаешь, пьяными подрались на танцах!
– Действительно, – поддержал Нику «интеллигент». – Эка невидаль – драка!
– Я вас на всякий случай запишу, чтоб потом не искать. – Старший лейтенант наконец вспомнил про свои профессиональные обязанности. – Права попрошу… Ну, вот хоть вы сначала… Так… Тихомиров Максим Андреевич… где проживаете? Угу… знаю… телефончик имеется?
– Мобильный. Только связь же сейчас не работает…
– Сегодня не работает, завтра заработает, – резонно возразил опер. – Думаю, день‑другой – и все это безобразие кончится.
– Ваши бы слова – да Богу в уши! – «Интеллигент» хрипловато рассмеялся и протянул права. – Петренко, Иван Лукич, бывший энергетик, а ныне пенсионер. Кстати, видите – заправка работает… А без электричества – как бы?
– Действительно, – обалдело согласился Макс, помогая разместить раненого на заднем сиденье «четверки».
– Машина… машина… – бормотал тот.
– Да не забудем про твою машину, пригоним, – как мог, успокоил старший лейтенант.
– Это кто‑то умный догадался Южную ТЭЦ расконсервировать, – садясь за руль, пояснил энергетик. – Подали, значит, напряг на город. Все не в темноте сидеть… да и вообще – без энергии у нас все в один момент рухнет. Одно сельское хозяйство останется – я имею в виду нас, дачников.
– Так, значит, по мосту не проехать?
– Не, и не пытайтесь даже… – Петренко махнул рукой. – Впрочем, если хотите… Попытка не пытка, как говаривал сам товарищ Лаврентий Берия. Или это Сталин ему говорил…
Бензин на АЗС закончился быстро – первыми ощутившие на своей шкуре какой‑то необъяснимый подвох, водители заправлялись до упора, так, на всякий случай. Максим тоже залил полный бак – «девяносто пятого» еще хватало, хотя обладатели стареньких «Жигулей» брали сейчас и его – дорого, да куда деваться? «Семьдесят шестого» на этой заправке не было – высосали грузовики.
Выехав на шоссе, Максим свернул к городу и, проскочив главную улицу, погнал к лесу.
– Не нравится мне все это, – глядя по сторонам, негромко сказала Ника. – Помнишь эту страшилку интернетовскую, про коллайдер?
– Да, помню…
– Похоже, сбылась она.

Глава 2
Кокон

В парке – забытом, холодном, пустом –
Бледные тени скользили вдвоем.

Поль Верлен. «Сентиментальная беседа»

А может быть, и ни при чем тут коллайдер. Впрочем, может быть, и причем. Хотя что зря гадать‑то? Любые версии строились сейчас даже не на песке – на пустом месте, а этого Максим никогда не любил. Одно пока ясно: что‑то произошло, что‑то если и не страшное, то странное – точно! Полгорода, по сути, исчезло, в Питер не выехать… так, может быть, другие дороги в порядке и ведут, куда и вели? Может быть, можно в тот же Питер проехать в объезд, по деревням, кругом? Все это и предстояло сейчас выяснить… правда, Макс бы так не заморачивался, если б не Вероника – все ж таки обещал отвезти девчонку.
– Так, что у нас там, по той дорожке? Заборовье, Огоньково, Трехозерье… – на ходу припоминал Тихомиров.
– В Трехозерье красиво. – Девушка мечтательно прикрыла глаза. – Я там в детстве была, в лагере.
– Надеюсь, не в концентрационном, – пошутил Макс.
Ника ухмыльнулась:
– Почти. В том, что для трудных подростков.
– Поня‑я‑ятно!
– Смотри, самолет не пропусти.
Самолет – выкрашенный в ярко‑зеленый цвет знаменитый Ил‑2 – стоял на постаменте на восточной окраине городка, как раз мимо него и проходила дорога в деревни.
– Не пропущу.
Вовремя повернув, молодой человек сбавил скорость и через какое‑то время вообще остановился.
– Ну? – удивленно вскинула глаза Вероника. – Чего стоим, кого ждем?
Максим лишь хмыкнул:
– А ты вперед посмотри!
– И что… Ой!
Впереди снова красовался радостно‑зеленый Ил‑2! Тот самый, который они только что проехали.
Тихомиров покачал головой:
– Что, еще раз пробовать будем?
– А тут случайно никакой другой дорожки нет?
– Да есть. – Максим задумчиво прикрыл веки. – Чуть впереди… или теперь уж – сзади… повертка в лес должна быть, к Светлому озеру… там и к Заборовью можно проехать, правда, не на этой машине…
– Ой, Макс! Поедем посмотрим, а? Может быть, там можно…
– Как скажете, мадемуазель, как скажете!
Быстро развернувшись, Максим проехал еще метров сто и свернул на лесную дорожку. Дорожка оказалась так себе – ухабистая, с глубокими колеями и лужами. Приходилось пробираться осторожно, а минут через десять и вообще остановиться – дальше уж пошло что‑то совсем непролазное, даже колея потерялась, заросла каким‑то чертополохом, иван‑чаем, ромашками.
– Слышь, Макс, а это, кажется, просека.
– Вижу, что просека. Пойдем глянем?
– Пошли… Ой, лес тут какой!
– Да лес как лес…
Максим поднял голову и вздрогнул: лес‑то изменился, и довольно резко. Только что вокруг росли веселые березки, солнечно‑желтые липы, клены, а сейчас лиственные деревья куда‑то исчезли, остались одни хвойные, и не стройные высокие сосны, а сумрачные мохнатые ели; темно‑зеленые, густые, они царапали своими острыми вершинами низкое желтое небо – туман так и не рассеивался, и солнышко не выходило. Впрочем, было достаточно тепло, даже жарко.
– Страшно как! – подозрительно оглядываясь вокруг, снова повторила Ника. – Как бы Бабу‑ягу тут не встретить.
Максим хохотнул:
– Скажи еще, избушку на курьих ножках! Повернись к лесу задом, а ко мне передом – типа того.
Девушка вдруг прищурила глаза, пригляделась:
– Вон, кажется, тропинка. Идем? Или… лучше назад поедем?
– Ника! Тебе ведь в Петербург надо?
– Ну, надо.
– Тогда пошли.
Оставив «рено» на дороге, они зашагали по узкой, заросшей лопухами и репейником тропке, тянувшейся прямо по просеке. Как предполагал Максим, она должна была вывести их к Заборовью, к шоссе или, на худой конец, к какой‑нибудь заброшенной деревне – таких тут было множество.
– Ой, Макс, какие цветы! – Вероника замедлила шаг, наклонилась, сорвав росший у тропки цветок, переливающийся всеми оттенками радуги. – Здорово! Прямо цветик‑семицветик.
– Странный цветок, – заценил Тихомиров. – На борщевик чем‑то похож… Может, ты зря его сорвала?
– Да какой борщевик‑то? – Вероника засмеялась. – У борщевика цветки белые, кустистые, а этот смотри какой! Вот – синий… а вот – голубой, красный…
– Я и говорю, странный!
– Ага, можно подумать, ты в цветах разбираешься!
– А можно подумать, что ты в них что‑то понимаешь!
– Да уж всяко побольше тебя… Как любая женщина!
Максим только руками развел: ну что тут скажешь? Уела! Действительно, в цветах он разбирался мало, ну, там, мимозу от розы еще мог отличить, ну, гвоздику, а вот все остальное… Темный лес. Такой же, как вокруг них.
– Оба! Вон еще один! На!
Сорвав еще один разноцветный кустик, или зонтик? – девушка с насмешливым поклоном протянула его своему спутнику: – Прошу вас, месье Макс! Что же вы так покраснели? Не привыкли получать от женщин цветы?
– Ладно тебе издеваться‑то!
Максим хмуро отмахнулся, но цветок все‑таки взял, машинально сунул в карман – не выбрасывать же! Хотя, конечно, выбросить надо, но как‑нибудь незаметно, потом.
– Ага! Что я говорила? Вот и деревня!
Ни про какую деревню Вероника не говорила, но Тихомиров не стал спорить – и в самом деле, впереди, за деревьями, показались какие‑то избы, забор… настоящий частокол – и наглухо запертые ворота.
Молодой человек замедлил шаг.
– Пошли, пошли! – с неожиданной радостью закричала Ника. – Может, у них там телефон есть?
– Хочешь сказать, может, он даже работает?
– А почему бы и нет?
– Это заброшенная деревня, ма шери, – улыбнулся Макс. – Тут таких много. И телефон там вряд ли найдется… как и жители. Тут уже лет тридцать никто не живет, как минимум.
– Ну все же зайдем, посмотрим.
Что‑то непонятное было во всех этих строениях, что‑то неродное, нерусское. Какие‑то приплюснутые дома, скорее даже хижины, сложенные из обмазанных глиной камней и покрытые еловыми ветками. Этот непонятно зачем нужный частокол, ворота…
– Слушай‑ка. – Подойдя ближе, Максим обернулся. – А мы ведь через этот забор вряд ли перелезем.
– Так можно постучать! Спросим дорогу.
– Постучать, говоришь?
У Тихомирова почему‑то было такое чувство, будто за ними наблюдали. Пристально, настороженно и враждебно – Максим прямо‑таки ощущал кожей чьи‑то колючие взгляды.
– Ой! – вдруг радостно воскликнула Вероника. – Ты только посмотри – солнышко!
Действительно, хотя вокруг, по кромке леса, призрачно‑желтой стеною стелился туман, но над деревней небо было чистым, голубовато‑зеленым, и солнышко сияло… какое‑то странноватое, голубое… как бактерицидная лампа.
– Ника… тебе это… не кажется, что с солнцем что‑то не того…
– Что не того‑то? – Девушка сняла кофту, оставшись в коротком сиреневом топике, мало что скрывавшем. – Стучи давай!
Максим поднял руку…
И тут Вероника снова вскрикнула, на этот раз удивленно.
– Что такое? – Максим оторвал взгляд от странного неба.
– Там, в лесу, обезьяна! – Нервно покусывая губы, Ника показала пальцем. – Вот только что пробежала. Здоровая такая, огромная!
– Да что ты! – издевательски хохотнул молодой человек. – На солнышке перегрелась?
– Нет, я точно что‑то такое видела!
– Так, может, медведь?
– Нет… на медведя вроде бы не похоже… Нет! Обезьяна!
– Ну откуда здесь обезьяны, ма шери?
Максим сказал и осекся, увидев, как над частоколом возникла вдруг чья‑то косматая голова… И лицо не было человеческим! Какая‑то жуткая клыкастая рожа… и глаза… Макс мог бы поклясться, что их было три!
– Ой, не нравится мне все это, – дрожа, прошептала девушка. – Знаешь что, пойдем‑ка лучше к машине.
– Пойдем…
Тихомиров сглотнул слюну…
И тотчас же лесную тишь взорвал громкий утробный вой!
Путники затравленно переглянулись и, не говоря ни слова, опрометью бросились бежать. Все туда же, назад, к лесу…
А вой за их спинами все не прекращался – злобный, торжествующий, гнусный! Вероника вдруг упала, закричала… Максим обернулся, подбежал, схватил девчонку за руку, потащил…
Сколько они так бежали? Наверное, и десяти минут не прошло, а казалось, что целый час! И не заметили, как вновь меж деревьями заструился туман, а под ногами вместо просеки оказалась ухабистая лесная дорога… А вон впереди засинел верный «рено»!
Заскочив в салон, Максим запустил двигатель, резко развернулся, глянул в зеркало… А похоже, никто за ними и не гнался!
– Слышь, Ника… А мы с тобой не зря панику развели?
– Нет уж, не зря! – все еще дрожа, отозвалась девчонка. – Поехали отсюда скорей! Ну! Что ты стоишь?
– Как скажете, мадемуазель, как скажете!
– Господи… И кто там мог так выть? И обезьяна… я ее точно видела… Никакой это был не медведь! Да поехали же скорей, Макс!
Тихомиров неспешно выехал на шоссе, – а спешно и не получилось бы из‑за луж и ям – и, повернув голову, спросил:
– Ну, и куда теперь? В город?
– Постой… – Вероника уже успокоилась, да и шоссе, пара грузовиков, самолет были такими знакомыми, привычными, мирными, что та лесная просека, деревня, вой казались каким‑то кошмарным сном. – Давай еще одну дорожку разведаем. Есть тут такая?
– Да найдется… и не одна.
Максим поцеловал девушку в губы и неожиданно рассмеялся:
– А кофту‑то что, потеряла? Может, съездим, вернемся, заберем?
– Да ну тебя на фиг! – с возмущением выкрикнула Ника. – Рули давай.

* * *

Следующая повертка вела мимо Светлого озера, тоже затянутого легким желтым туманом… Вот вокруг озера и ездили! Сделав четвертый круг и, наконец, поняв, что и этот путь, увы, никуда не ведет, Максим остановил машину на берегу, вытащил из бардачка пачку «Кэмела» и задумчиво закурил, хотя до того уже третий месяц пытался бросить.
Его спутница тоже вытащила сигарету и неожиданно улыбнулась:
– Пойдем искупнемся. Душно‑то как.
Тихомиров пожал плечами:
– Пойдем… Только… пустовато тут как‑то, обычно народу полно.
– Так рано же еще! Кстати, а сколько времени‑то?
Максим посмотрел на часы. Девять тридцать. Полдесятого. Ну надо же – так рано! А сколько всего за это время произошло… Ну да, выехали‑то рано… Ха! А ведь многие еще и не проснулись – школьники, безработные, отпускники… ничего еще и не знают. Впрочем, и они знали не слишком много. Что же произошло? Что бы это ни было, оставалось только надеяться, что оно скоро закончится.
– Ну, ты чего там?
Ника уже разделась, сбросив топик и трусики, зашла в воду и теперь стояла, оглядывалась.
– Ты чего голышом‑то?
– Так ведь нет никого!
– А вдруг мальчишки на велосипедах явятся?
– Ой, что они, голых девчонок не видели? Хотя бы на DVD.
– Ну, как знаешь.
Максим быстро разделся, вошел в воду, нырнул.
– Эгей! Поплыли на тот берег!
На тот так на тот… поплыли.
Тихомиров примерно догадывался, зачем его звала Ника… и не имел ничего против.
Так все и случилось – выбравшись на песочек, отошли подальше в заросли, обнялись…
– Ах, – застонала девушка. – Опять ты меня соблазнил, искуситель!
Ага, кто бы говорил.
– Ой, тут в траве какие‑то шишки!
– Да что ты… – Максим оторвался от девичьей упругой груди, погладил Нику по животу, по бедрам…
– Постой… Давай вон там, вон у того дерева. Я нагнусь, и…
– Как скажешь, ма шери.
Поцеловав девушку между лопаток, Максим ухватил ее руками за талию… И вдруг услыхал голоса!
Между прочим, быстро приближающиеся.
– Что такое? – тяжело дыша, обернулась Ника.
– Кажется, идет кто‑то.
– И что с того? Пускай завидуют!
Вот уж за что Максим Нику любил, так это за ее непосредственность, иногда даже чрезмерную.
Все же голоса приближались уж слишком быстро… Ну конечно – мальчишки. На велосипедах. Трое или четверо… нет, все же трое. Максим с Никой наблюдали за ними из‑за корявой сосны.
– Ну что, поплыли обратно? – с улыбкой предложила Вероника.
– Знаешь, давай‑ка чуть‑чуть обождем. Вряд ли эти парни сюда надолго. Искупнутся да уедут.
– Ладно, обождем. Только недолго.
Ника потянулась, словно пригревшаяся на солнышке кошка… а ведь оно снова вышло, показалось, солнышко‑то – желтенькое, доброе, лучистое – засверкало в чистом голубом небе. Славно! Вот уж, поистине, славно. Но туман так и стоял краем леса, никак не хотел развеиваться.
Мальчишки между тем – на вид им было лет по четырнадцать‑пятнадцать – положили велосипеды на песок, сбросили свои майки‑шорты да попрыгали в озеро. Весело – с шумом, с радужными брызгами, с криком.
Да… у них еще и магнитофон с собой был. Странный такой аппарат, Максим даже сказал бы, антикварный. Черный, квадратный, с одним динамиком и, видимо, не легкий. Кажется, не кассетный… на маленьких таких бобинах! Ну точно – антиквариат, как, интересно, сохранился‑то?
Один из подростков – лупоглазый, щуплый – выскочил из воды раньше других, попрыгал на одной ноге, вытряхивая попавшую в ухо воду, присел на корточки и нажал клавишу аппарата…

Smoke on the wa‑a‑a‑a‑ter…
Fire in the sky!

Максим‑то эту песенку знал, да и группу – «Дип Перпл» называлась. Где‑то начала семидесятых песенка, обычно подростки такое не слушают, в лучшем случае «Токио Отель» предпочитают – ну, это в основном девочки‑третьеклассницы – или там какой‑нибудь «Х.И.М», «Расмус».
Остальные двое мальчишек тоже выбрались наконец из воды, засобирались…
– Ну, что я говорил? – усмехнулся Макс. – Сейчас уберутся.
– Угу, угу. – Вероника негромко рассмеялась. – Не прошло и года. Думаю, скоро еще кто‑нибудь явится… и нечего нам тут скрываться! Идем!
– Да подожди хоть чуть‑чуть‑то!
А купальщики уже оделись и заспорили:
– Ты, Миха, зачем Ленке сказал, что мы грядку недопололи?
– Так я так… в шутку…
– В шутку он… Ленка между прочим – комсорг, забыл? Вот чувствую, будут у нас еще проблемы с Ленинским зачетом.
– Ха, чувствует он… Поехали уже, сегодня по телику «Майор Вихрь».
– Так он вечером же!
– То‑то и оно, что днем… полчаса осталось.
Макс так особенно‑то и не прислушивался к их беседе, лишь краем уха – Ника отвлекала поцелуями.
Пришлось обернуться, обнять, приласкать‑погладить… Парни как раз уехали – вовремя!
– Ах ты моя русалка!

* * *

Переплыв озеро, любовники немного обсохли и, усевшись в машину, сделали еще кружок вокруг озера – все так же без толку. И все так же клубился в оврагах желтоватый туман.
Потом попробовали прорваться по пикалевской дороге, затем снова по шоссе и по виадуку, через мост, в новую часть города – напрасные хлопоты!
Тихомиров махнул рукой:
– Ну, поехали тогда ко мне, пообедаем.
– Спасибо, я уж лучше домой… матыга, поди, волнуется.
– Кто волнуется?
– Ну, мать, кто ж еще‑то?
– Ох, и жаргон же у вас, молодежи. Слушать жутко! Мотыга какая‑то… Это ж надо так матушку обозвать. Хорошо – не лопата и не кирка!
– Да ладно тебе заедаться‑то… Вон, здесь, на остановочке, тормозни – к подружкам в парикмахерскую заскочу, проведаю. Ну, пока, милый… Звони, ежели что!
– Ага – звони…
– Черт, точно… Ну, может, еще и восстановится связь. На работу‑то приходить завтра?
– А как же! Странности – странностями, работа – работой.
Чмокнув Максима в щеку, девушка выскочила из машины и быстренько зашагала к двухэтажному торговому центру. А Тихомиров поехал к себе – что и сказать, проголодался, да и вообще, хорошо было бы подумать, что дальше делать. Да! И навестить двоюродную сестрицу с племянниками… Обязательно навестить! Прямо сейчас. Заодно у нее и пообедать можно будет. Хорошо бы, конечно, было бы заранее предупредить, да ведь связи нету… придется уж так.

* * *

Настасья, кузина Максима, жила с мужем как раз в старом городе, «на Купцах», в собственном доме, ветхом, но стараниями Настиного мужа Михаила, мастера на все руки, подновленном и обложенном кирпичом. Имелся даже небольшой садик с яблонями и цветочными клумбами, ну и, как полагается, огород с теплицами‑парниками, гараж, баня. Михаил уже с полгода халтурил где‑то в районе Сочи, на олимпийской стройке, регулярно отсылая семье вполне приличные, по местным меркам деньги, на которые Настя, во время кризиса сокращенная с родного завода «Пластмасс», и жила вместе с двумя детьми – старшим, Игорем, и младшим, Лешкой. Лешке было лет семь, а Игорю… ммм… пятнадцать, кажется… или двенадцать… где‑то так, Максим точно не помнил, хотя кузину старался навещать часто – хоть один родной человек, родители‑то у Тихомирова жили в Архангельской области, а его вот после металлургического техникума занесло сюда. Поработал немного на заводе, поступил на заочное, потом открыл фирму…
Да, кузину следовало навестить, и давно, в общем‑то…
Максим развернулся и, прибавив скорость, поехал вдоль по Советской, в прошлом году подвергшейся ремонту. Ремонт сей, кстати, помог проезжей части, как мертвому припарки, что и понятно – асфальт клали осенью, можно сказать прямо в снег. Как объясняла местная власть, деньги только пришли и нужно было уж срочно укра… освоить. Вот и осваивали.
Осторожно объехав очередную яму, Тихомиров остановился у светофора. Еще работали! Значит, электричество на город подавалось, несмотря на все катаклизмы. Ну правильно, тот мужичок, пенсионер‑энергетик, ведь сказал, что гидростанцию запустили. Правда, гидростанция‑то была слабенькая, как раз на случай аварии…
Не сказать, чтоб горожане так уж нервничали, скорее были даже весело оживлены. Надо же, такое случилось! Кто‑то не верил, крутил пальцем у виска, кому‑то было наплевать – и раньше‑то никуда особо не ездили. Волновались пока лишь водители междугородних автобусов да родители отправленных в пригородные лагеря детей, до которых было не дозвониться.

* * *

– Когда уже эту чертову связь наладят, а, Максим? – наливая в тарелку заявившемуся в гости кузену наваристый борщ, переживала Настя.
Она была старше его лет на восемь, но выглядела хорошо – не расползлась, не располнела, может быть, потому что постоянно возилась с огородом и домом.
– Насчет связи не знаю. – Максим отвечал осторожно, судя по всему, двоюродная сестрица еще не знала масштабов происходившего, как, впрочем, и многие, кто испытывал кое‑какие неудобства лишь от отсутствия связи и телевидения‑радио. – Наверное, скоро наладят.
– Да я тоже думаю – к вечеру. Стопочку выпьешь?
– Не, я за рулем же. Как жизнь вообще?
– Живем помаленьку. – Поправив волосы, женщина улыбнулась. – Миша деньжат присылает, да, вон, огород. Хватает. Правда, без Миши бы…
– Как детишки?
– Младшего, Лешку, к свекрови отправила на все лето, в деревню… А старший, оглоед, не поехал – скучно ему там, видите ли!
– Так и в самом деле скучно, мама! – На кухню заявился старший Настин сын, Игорь, – такой же, как и мать, светленький, худощавый.
Он, видать, только что проснулся – зевнул, подтянул шорты, уселся, протянул руку гостю:
– Здрасьте, дядя Максим!
– Здорово!
– Мам, мне наложи тоже. Мы с ребятами на озеро сегодня собрались, на великах.
– Ага, на озеро! – Настя поставила на стол тарелку. – А огород кто поливать будет?
– Так я натаскаю воды‑то…
– Натаскает он… Чего тогда спишь так долго?
– Да успею, ну, мам…
– Далеко собрались? – Доедая борщ, Максим аккуратно наклонил тарелку, чтоб удобнее было вычерпать ложкой остатки.
– На Светлое.
– Реки ему мало!
– Так там вода куда как теплей!
– Ага… и девки голые загорают!
– И не голые, а топлесс!
– Ты мне поругайся еще!
– На Светлое, говоришь, собрались?
Максим задумчиво уставился на двоюродного племянника. Сказать, чтоб не ездил? А чем мотивировать? Да и вряд ли послушается. Но, все равно, предупредить бы надо.
– Слышь, Игорек, там, у Светлого… – «…чудные дела творятся» – хотел сказать он, да осекся, вовремя сообразив, что лучше нет слов, дабы завлечь подростка!
Тем более дальше‑то парни, думается, не поедут – чего им по лесным‑то дорогам шастать?
– Вы, значит, на Светлое только?
– Ну да – куда же еще‑то?
– В магазин с утра сбегала. – Настя положила в тарелки второе – макароны с котлетами. – Говорят, будто дороги закрыли. Питерскую трассу… на какой‑то там ремонт. Так что и не проехать! Неужели не проехать, Максим?
– Не знаю…
Не хотелось раньше времени пугать кузину. Да, может, все и обойдется еще, наладится, вот буквально не сегодня завтра – на днях. Наладится… А если нет? А если нет, надобно что‑то делать, как‑то подготовиться уже сейчас.
– Слышь, Настя… у вас хлеба‑то много запасено?
Настасья удивленно посмотрела на братца:
– Что значит – запасено?
– Ну, это… Я слыхал, на хлебокомбинате авария. Ты бы того… подкупила хлебца‑то. Сухариков бы насушила вкусных…
– Про хлебокомбинат я и не слышала, – Настя покачала головой. – Ладно, не будет работать, так из Питера хлеб привезут – сейчас же не старые времена.
– Так пока еще привезут.
– И то правда. – Согласившись, Настя посмотрела на сына. – Ну, поел? Так, давай за хлебом сбегай!
– Ну, мам, ребята уже ждут, наверное.
– Подождут! Меньше спать надо. Беги, кому говорю.
Поворчав, подросток торопливо допил компот и натянул футболку:
– Ну, я пошел. Ой! Мам, денег‑то дай.
Деньги…
Максим про это еще не думал. И, наверное, зря.
– Банкоматы тоже со дня на день закроют, на профилактику…
– Господи! – Выпроводив Игорька в магазин, Настя всплеснула руками. – Все что ли?
– Не, на Барвинке оставят только.
– Что ж, съездим туда. Миша со дня на день денег прислать должен. Может, и уже прислал…
– Ты уж загляни на почту.
– Что, почту тоже закроют?
– Не исключено.
Вот тут Настя не выдержала, расхохоталась:
– За рулем, говоришь? Ой, Макс… я ж чувствую – выпил уже! Ну признайся, выпил?
– Вчера. – Гость махнул рукой. – Сегодня еще ни грамма. Хотя надо, наверное.
– Вот‑вот… А то рассказываешь тут страшилки разные. То хлеба не будет, то денег… Еще про спички, мыло и соль вспомни!
– А ведь точно! – Максим с силой хлопнул себя ладонью по лбу. – Кстати, тебе бы тоже не помешало все это купить.
– Да ну тебя, братец. Все остришь, смеешься…
– Да нет же – я на полном серьезе!
Не поверила. Да кто на ее месте поверил бы? Значит, на себя надо рассчитывать… и для кузины кое‑что купить – а вдруг да пригодится, вдруг вся эта хренотень продлится еще долго – месяц или даже два?

* * *

Максим заехал по пути в магазин, обычный супермаркет, не самый большой, но с тремя кассами. Как ни странно, все три работали. И в каждую змеилась приличных размеров очередь, состоявшая в массе своей из пенсионерок.
– О боже!
Тихомиров не знал, сочувствовать или смеяться? Все, как он и предполагал: шустрые пенсионерки вихрем сметали с магазинных прилавков дешевые сорта макарон, крупы, подсолнечное масло, соль. Ну и спички, конечно, как же без этого? Было бы хозяйственное мыло, вне всяких сомнений, смели бы и его, но, увы, мыло в супермаркете имелось только дорогое, душистое.
– Это что же такое делается‑то, не знаете? – кинув в корзинку десять банок тушенки, поинтересовался Максим. – Война что ли?
– Э, милай! – Одна из бабушек оглянулась. – Война не война, а продуктов в городе на три дня осталось.
– Это откуда ж такие сведения?
– Да все говорят! Ты‑то сам, вон, к чему столько тушенки берешь?
– Я? Да в поход собрался.
– Ага, говори‑говори…
У одной из касс вдруг вспыхнула перебранка, быстро перешедшая от словесных оскорблений в самую натуральную драку, причем массовую. Началось все с малости – Максим сам был свидетелем.
– Макароны что, кончились? – растолкав очередь, пробилась к кассе женщина явно не пенсионного возраста, но уже изрядно потасканная, с расплывшимся лицом и нехорошим взглядом.
Молоденькая кассирша никак не прореагировала, старательно отсчитывая сдачу:
– Пятьдесят копеек… пятьдесят пять…
– Ах ты ж, сука такая, говорить не хочешь?
Бах! И дебелая тетка въехала кассирше кошелкой по голове:
– А ну беги за макаронами, тварь такая!
– Женщина, женщина! – заволновалась очередь. – Вы что это творите‑то?
– А вы вообще молчите! – окрысилась тетка. – Ишь, отоварились, гниды… А все плачут: пенсия маленькая. Другим и на зарплату столько не набрать!
– Да как вам не стыдно!
– А пошла ты… Ну‑ка отдай…
Резким жестом тетка вдруг выхватила корзинку с продуктами у одной из стоявших в очереди пенсионерок и, прижав ее к груди, кинулась к выходу.
– Охрана! Охрана! – заверещала наконец обиженная девушка. – Ну, Костя, где ты там?
Охранник Костя – меланхоличный молодой человек лет двадцати пяти в синей, с зелеными вставками униформе – лениво показался откуда‑то из подсобки:
– Ну, что тут у вас?
– Воровка! Даже бандитка целая! Да лови же ее, лови!
– Вон она, вон, на крыльце уже, зараза такая!
Поправив висевший на поясе газовый баллон, охранник бросился в погоню точнее сказать – пошел не очень‑то быстрым шагом.
Удалось ли ему поймать воровку, нет ли – Максим не видел, поскольку сотрудницы магазина вдруг заголосили одновременно в нескольких местах – и те, что сидели за кассами, и выбежавшие к ним на помощь:
– Держи, держи ворюгу!
– Лови!
– Вон он, вон он – туда побежал!
– Гражданин! А ну, положьте консервы на место! Я кому сказала? Положь!
– Ирина Григорьевна, звоните скорее в милицию, Ирина Григорьевна!
Тихомиров только лишь усмехнулся – ага, звоните. Как, интересно? Да и милиция… где теперь она и есть‑то?
Очередь возмущенно гудела, но, кроме нескольких успешно ускользнувших бомжей, в общем порядок никто не нарушал. Макс тоже честно расплатился за все – и за тушенку, и за сахар, и за десять больших пачек чая «Канди» – дешевле не было.
А потом подумал, прикинул по деньгам и поехал на оптовую базу, что располагалась здесь же, в старом городе. И, уже подъезжая, убедился: не он один такой хитрый! К базе было не подступиться из‑за запрудивших всю небольшую площадь машин, среди которых попадались и микроавтобусы, и «газели».
Максим было распахнул дверь, покричал:
– Мужики, кто последний‑то?
Никто не отозвался, видать, все были первыми – все ругались, отпихивая друг друга, кто‑то уже обрадованно тащил на плечах мешки и коробки, а у самого входа увлеченно дрались человек пять, пуская в ход не только кулаки и ноги, но и подручные средства в виде подобранных тут же палок.
– Дай, дай ему, Колюня! Будет знать, как без очереди!
Тихомиров лишь головой покачал: да уж, найдешь тут очередь. На другую базу съездить? Так там, наверное, то же самое. Лучше уж в Калиновку, в магазин. И денег по пути снять…
Развернувшись, Максим остановился у банкомата. А денежек‑то там и не было! И в другом, том, что на углу, тоже не было, и в дальнем, у Советской.
Обозленный, молодой человек приехал домой, принес удачно купленные продукты, разложил и задумался. Походил кругами, голову почесал и, развинтив стоявшую на полу колонку домашнего кинотеатра, вытащил припрятанные там на черный день еврики. Похоже, черный день наступил. Сто, двести, триста… тысяча! Жить пока можно. Ага, как же! Через три дня на работе зарплату народу выдавать! А чем, интересно, выдавать‑то?
Ладно, там видно будет, может, к этому времени все и образуется, закончится весь этот маразм, не может не закончиться, не может…
Заварив чай, Максим уселся за стол, прикидывая: а сколько вообще в городе продуктов? Правда ли – на три дня? Ну, уж это дудки. Всяко, побольше… Однако хлеба обязательно нужно купить… и муки…
Сунув деньги в карман, Тихомиров снова спустился к машине, поехал к универсаму, там обычно стояли парни‑разменщики… Машину припарковал, подошел:
– Мне б пятьсот евро поменять.
– Новый курс знаете? Один к десяти.
– Не понял. – Максим заморгал глазами. – Что – один к десяти?
– Один евро – десять рублей!
– Да вы что, мужики, очумели?
– Не хотите – не берите. Через неделю ваши евро вообще никому здесь не нужны будут.
Макс не стал менять деньги по такому грабительскому курсу, да и рублики еще имелись, не так уж много, правда, но все‑таки…
И все же кое в чем повезло: в универсаме «выкинули» муку – мешками, Макс парочку и купил – себе и кузине, да еще прихватил и хлеб, и колбасы, и десять банок зеленого горошка.
Погрузив все в машину, поехал к сестре.
Та копалась на огороде, что‑то пропалывала, в красном лифчике от купальника и коротких обрезанных шортиках. Загорелая, худая, сексуальная… несмотря на то что двоих детей родила, старшему из которых… ммм… двенадцать… или пятнадцать?
Максим невольно залюбовался стройной фигуркой кузины – да, повезло Мишке с женой…
– Слышь, Насть, у тебя Игорьку‑то уже сколько?
– Четырнадцать… осенью будет. – Настя оторвалась от грядки, выпрямилась. – Ты чего пришел‑то? Забыл что?
– Да вот, муки вам прикупил… и горошка.
– Да зачем, братец?! – Кузина, похоже, не знала, хохотать или возмущаться. – Да что такое творится‑то? Весь город словно ополоумел! Ох, зря я Игореху на озеро отпустила… Чаю будешь? А водочки? Ах, ты ж за рулем…
– Ничего, налей. – Макс махнул рукой, вспомнив, что ни ГАИ, ни вообще милиции он в городе не видел. Ну, кроме того опера на вишневой «пятерке». Как его… Ха, кстати, Игорь, как и племянник.
Племянник вернулся к вечеру, часов в восемь, довольный и уставший. Поставил у стенки велик:
– Ха! Дядя Максим, вы еще здесь?
– Тебя дожидаемся. – Тихомиров опрокинул третью стопку. – Как там, на озере‑то?
– Здорово!
– Ничего там такого не видели? Ну, этакого?
– Девок, что ли, голых? – Игорек опасливо оглянулся на хлопотавшую у плиты мать. – Не, сегодня их что‑то не было. Да и вообще народу мало. Из Заборовья обычно приезжали, из Огонькова – нынче никого…
Никого… Максим поджал губы – значит, и оттуда сюда не проехать! Ну а как же?! Неведомая сила действовала в обе стороны, заставляя целый город, пусть даже полгорода, вариться в собственном соку.
– А из Петербурга видел кого?
– Не, питерских тоже не было.
– Главное, и до деревни не дозвониться, – ставя на стол сковородку с аппетитно шипящей яичницей, посетовала Настя. – Когда же эту чертову связь сделают?
– Мам, а телик все так же не работает?
– Не работает.
– А Интернет?
– Интернет – не знаю… Сходи сам посмотри.
Торопливо дожевав, Игорек убежал к компьютеру.
Настя налила и себе тоже:
– Ну, будем! За муку, конечно, спасибо… Тебе деньги‑то сейчас отдать?
– Да как сможешь. – Максим махнул рукой. – Не ходила еще на почту?
– Ходила… Так сегодня же понедельник – выходной у них.
– Ах да… И правда, понедельник сегодня. Вот уж поистине – тяжелый день. Ну, накапай, сестрица, еще. Больно уж настойка у тебя вкусная!
– На черемухе. Пей на здоровье, Максим. Жаль, редко заходишь.
– Как Мишка‑то?
– Ничего. Звонил вот недавно. Осенью приехать обещал. Как солдат – на побывку.
Настя вздохнула, и Макс обнял ее за плечи:
– Ничего, сестренка, не грусти – прорвемся! Главное, мужик у тебя работящий, не пьет… ну, я имею в виду – много. Опять же – все в семью.
– Да все так. – Женщина кивнула. – Но дети‑то, считай, без отца растут. Видятся редко, а мужская рука нужна. Игореха скоро совсем от рук отобьется. Началось уже – озера ему, приятели, танцы…
– Не рано еще для танцев‑то?
– Вот и я говорю: рано. Вообще‑то учителя его хвалят, только говорят, безалаберный, не усидчив. Эх, скорей бы кризис этот проклятый закончился, опять бы где‑нибудь тут, рядом стройки пошли или завод заработал… Больших‑то денег нам и не надо, лишь бы мужик в семье… Игорь! Ну, что там твой Интернет?
– А нету ни черта! Не загружается.
– У вас через USB‑модем связь‑то? – спросил Макс.
– Нет, по проводу.
– Значит, и там зависло. Насть, у вас собаки нет?
– Да был кобелек. Новой пока не завели.
– Зря. Купили бы.
– Купим. Соседи щенка обещали.
Максим там и заночевал, у сестры. Посидели, выпили, вспомнили детство… А уж утром, попив чайку, – прямо на работу. Свеженький как огурчик – вот что значит своя настоечка, своя наливочка и все такое прочее. Нет, положительно повезло Мишке с супругой.

* * *

Припарковав машину на обычном месте, Тихомиров вошел в офис, сразу заметив озабоченно‑хмурые взгляды сотрудников – что‑то рановато на работу пришли.
– Слышь, Максим, чего в городе‑то творится! – Нервно затушив сигарету в кадке с геранью, чернявый крепыш Эдик, водитель, хотел было выругаться, но сдержался, покосившись на женщин – Эльвиру Петровну, Леночку… Вероники что‑то не было. А, она ж в Питер отпрашивалась. Впрочем, какой к черту Питер?
– Вероники нет что ли?
– Да не пришла еще.
– А…
– А Игорь во дворе, с машиной возится. Ручка там на двери у него сломалась.
Все замолчали. Второй водитель, Игорь, пришел, присел на стульчик для посетителей у стола. А Ника так и не появилась… прогульщица.
Максим, конечно, понимал, что им всем сейчас от него нужно. Четкий и конкретный ответ на вопрос: будет зарплата или нет? Не говоря ни слова, Тихомиров подошел к стоявшему в углу сейфу и, вытащив из кармана ключи, открыл… Достал имеющуюся наличность, сложил на столе:
– Вот. Все, что есть, на зарплату пустим. За этот месяц хватит, а следующий, если не закончится все, то… Честно говоря, ума не приложу, кто будет нам уборку заказывать?
– Да бросьте вы, – замахала руками Леночка. – Вот увидите, закончится все не сегодня завтра, попомните мои слова… Максим Андреевич, можно у вас отпроситься на три дня? Раз такое дело, связи никакой нет, вот я и подумала…
– Конечно, можно, Леночка, – кивнул Макс. – Я вообще пока всех вас могу отпустить. На время. А как все восстановится – сразу всем позвоню.
– А зарплата? – с грустью поинтересовался Эдик.
Максим только руками развел:
– Ребята, как всегда: будут заказы – будет и зарплата. Ну что, товарищи женщины, свободны… идите к своим семьям, хозяйствуйте, у кого огород имеется… скоро, кстати, грибы пойдут. Парни! Вас попрошу остаться ненадолго…
Когда женщины, простившись, ушли, оба водителя уселись за стол и вопросительно уставились на шефа.
– А вот. – Максим достал из сумки бутылку прихваченной у двоюродной сестрицы настойки, полбуханки черного хлеба и банку с зеленым горошком. – Посидим‑ка сейчас с вами, покумекаем. По какому поводу, объяснять надо?
Они просидели часов до двенадцати, выкушали бутылочку, покурили, обсуждая все то, что вот уже второй день творилось в городе, из которого было не выбраться… и в который было не пробраться.
Водители, кстати, тоже пытались пробиться – кто в деревню, кто по питерской трассе. Максим достал из ящика стола карту, прикинул:
– Ага… вот здесь, у Калинкина, – разворачивает… Дальше тут – у Светлого озера… До Заборовья кто доезжал?
– Я попробовал, где‑то на шестом километре – кранты.
– Ага… Значит, примерно на середине дороги. Что по мосту? А впрочем, сам знаю… ничего хорошего.
– По реке тоже не уйти, – закурив, добавил Эдик. – У меня тесть заядлый рыбак, хотел вчера на лодочке, по своим местам… Увы!
– А, выходит – и на воде тоже… Ну‑ка, Эдик, покажи примерно, где твой тесть завис? Спасибо…
Расставив на карте точки, Максим соединил их жирным черным маркером – получилось бесформенное округлое пятно, чуть вытянутое в сторону озера Светлое и охватывавшее всю старую часть города и прилегающий к ней микрорайон девятиэтажек.
– Ну вот. – Максим щелкнул по пятну пальцем. – Такой вот у нас получился кокон. Давайте прикинем – что тут вообще есть?
Прикинули, стараясь учесть всевозможные учреждения, включая отделение общества инвалидов и СЭС.
– Значит, так… – составляя список, негромко резюмировал Тихомиров. – Кроме всего прочего, мы имеем две школы, детсад, старый военкомат, лодочную станцию, АЗС, отделение Сбербанка… Все учли? Все учреждения?
– Старый клуб забыли.
– Ага, и старый клуб. Что там сейчас – кафе какое‑то?
– Угу, кафе… И рядом, ближе к реке, – ТЭЦ.
– Резервная тепловая станция, осмелюсь уточнить и напомнить. Без нее бы нам сейчас вообще… в этом чертовом коконе.
– Да уж, – кисло прищурился Эдик. – Вот уж это точно – кокон!

* * *

Городок постепенно охватывала паника. Началась она не сразу – многие просто не могли осознать случившееся, но распространилась очень быстро, в особенности среди маргинальных слоев населения.
Ходили самые разные слухи: будто все, что произошло в городе, – результат подрывной деятельности ЦРУ, и, наоборот, будто бы это все подстроили коммунисты, чтобы взять власть, либо Медведев с Путиным – чтобы сохранить.
Народишко помаленьку сатанел, опускаясь на нижнюю ветвь эволюции – к обезьянам и прочим приматам. Резко обострилась зависть.
А никаких сдерживающих факторов в городе не имелось – ни административной власти, ни милиции, ни даже пожарных – все остались на том берегу, за туманом, так что буйствуй – не хочу.
Вот и начали…
– Это богачи виноваты, – как‑то проходя мимо рынка, краем уха услыхал Максим. – У них‑то продуктов много, а мы скоро вымрем.
– Да‑да, эти суки все и подстроили – чтоб еще богаче быть.
Грузчики с рынка, шляющаяся без дела молодежь, какие‑то бомжеватые личности сбились в кучу на углу, у бывшей пивной, обсасывая последние новости, точнее сказать, сплетни.
Тихомиров тоже остановился – послушать, все равно никакой информации больше не было.
– Умные люди время зря не теряют, – по привычке оглядываясь, витийствовал подозрительного вида субъект в надвинутой на самые глаза кепочке. – Вчера вон склад подломили… много чего взяли – водка, консервы… Сейчас ведь деньги – бумага, на растопку только.
– Дак, может, еще образуется все?
– Может. Тогда тем более – нечего зря время терять!
Субъект вдруг оглянулся: мимо как раз проезжала машина – шикарный, сверкающий лаком «лексус».
За рулем сидела девчонка лет двадцати, а то и того меньше – классическая такая блондинка. Ага, вот остановилась у тротуара, вышла… Пошла, гордая, ни на кого не глядя, – этакая хозяйка жизни, в фирменных дорогущих очках, синей, со стразами, кофточке и белых коротких шортиках.
Шла, провожаемая ненавидящими взглядами, словно не замечая их. А может быть, и не замечала – привыкла.
Собравшаяся у пивной гопота переглянулась.
– А что, парни, натянем девку? – нехорошо ухмыльнувшись, предложил мутного вида субъект. – Ишь как вышагивает.
– Холе‑о‑оная сучка!
– Ага… и на тачке какой ездит… Папик, видать, хорошо ворует, а мы тут нищенствуем!
– Такие всегда при всем!
Поднявшись к висевшему на углу банкомату, девчонка безуспешно попыталась снять с карточки деньги, потом пожала плечами и пошла обратно к машине.
Цок – каблучками – цок…
Опа!
Неожиданно подбежав, субъект в кепочке схватил ее за руку и, глумливо усмехаясь, спросил:
– Девушка, девушка, а как вас зовут?
– Пусти! – Блондиночка даже очков не сняла, все еще не понимала, дуреха, что времена‑то изменились, и далеко не в лучшую для нее сторону. – Пусти, кому сказала, козел!
Ну ду‑у‑ура!
– Ты кого козлом назвала, бикса? – Сплюнув, приблатненный поправил кепку и без лишних слов отвесил девахе смачную оплеуху.
Блондиночка дернулась, все еще не осознавая, что сейчас может произойти.
Крутые очки ее свалились на асфальт, кто‑то из гопников наступил на них с явным удовольствием, раздавил с хрустом. Другой схватил девчонку за кофточку, дернул – полетели в пыль пуговицы со стразами, обнажилась грудь…
Макс только головой покачал: ну вот – она еще и без бюстгальтера… все как назло.
А кто‑то уже полез в шортики…
Девчонка завизжала, дернулась:
– Да мой папа вас всех! Да моя мама… мой дядя… А‑а‑а‑а‑а!!!
А с нее уже содрали шортики, цинично пристраивая на капоте, и Максиму вдруг стало жалко этой желторотой дурочки, никогда не видевшей настоящей жизни… разве вот только – сейчас…
– А‑а‑а‑а!!!
– Менты!!! – свистнув, словно соловей‑разбойник, дико закричал Тихомиров. – Атас, братаны!!!
Это еще действовало, еще не совсем притупились рефлексы…
Бросив деваху, гопота бросилась кто куда, мутный субъект даже потерял свою кепочку…
Стоило только крикнуть!
Оглянувшись, Макс подошел к машине и помог девчонке подняться.
– Что?! – Она все никак не могла прийти в себя, хлопала глазками. – Вы кто такой?
– Уезжай! – быстро бросил молодой человек. – Вали отсюда. Ключи‑то не потеряла?
– Не‑ет… в машине…
Почти силой затолкнув блондинку в машину, Тихомиров быстро зашагал прочь – маргинальные элементы вполне могли сейчас опомниться, если уже не опомнились…
– Братва! А ментов‑то нету!
Уезжай же ты скорей, уезжай! Ну, заводись же… Ну наконец‑то!
Фыркнув двигателем, «лексус» с визгом тронулся с места и исчез за поворотом.
– Лови ее, сук‑у‑у‑у!!!
Ага, лови… Тихомиров злорадно усмехнулся: кто не успел, тот опоздал!

* * *

Однако, как оказалось, это все были еще цветочки, по сравнению с тем, что началось ближе к вечеру, когда Максим возвращался от сестры домой. Как раз по пути, неподалеку, располагалось несколько коттеджей частной застройки – красивые двух‑трехэтажные особнячки за высокими заборами с воротами чугунного литья.
Там уже собралась толпа – как минимум сотня человек, а то и больше, – кто‑то кричал, кто‑то ругался, кто‑то просто возмущенно потрясал кулаками:
– Хватит, нажировались за наш счет, суки!
– Пришло время делиться!
– Да уж, поделятся они, как же!
– А мы и спрашивать не будем!
– Отдавайте награбленное добро, сволочи!
Громыхнул в ворота первый булыжник, за ним полетел второй, третий, десятый… Звякнув, разлетелся хрустальными брызгами дорогой эксклюзивный фонарь, а вот достали и до окон…
Тихомиров лишь хмыкнул: хру‑у‑устальный звон! Бомм‑бомм!
И надо же было дорожку булыжником вымостить, эстеты, блин… Теперь – вот вам! А как вы думали? Булыжник – орудие пролетариата!
Кто там жил, в этих уютных коттеджиках с собственной котельной и гаражами? А черт его… Тихомиров особенно не интересовался. Вон тот, крайний, кажется, принадлежал кому‑то из городских шишек, посередине – какому‑то крутому бизнесмену, а этот, с красной крышей… ммм… прокурору, кажется, или председателю КУМИ.
Стекла летели у всех!
Максим остановился посмотреть, нездорового любопытства ради… Кстати, не он один такой был – рядом, у скверика, столпились какие‑то пенсионеры, женщины, подростки на велосипедах и без оных.
По большей части зрители погромщиков одобряли, нехорошо выражаясь в основном по адресу владельцев коттеджей:
– Наконец‑то хоть кто‑то до этих сволочей добрался!
– Правду говорят – с трудов праведных не наживешь палат каменных!
– Да что там – палат? Квартирки паршивенькой не наживешь!
– Ой, ой, смотрите – охранник! Вот дурак‑то!
Действительно, дурак. Тихомиров прищурился, увидев, как из распахнувшихся ворот выскочил здоровенный бугай в черно‑зеленой униформе с дубинкой. Что‑то грозно закричав, размахнулся, ударил первого попавшегося… Дура‑а‑к…
Кто‑то швырнул камень, охранник схватился за голову и повалился наземь. Выскочившую со двора собаку, здоровенного кавказца, тоже забили камнями – и очень быстро.
– Что же это делается‑то, братцы? – с возмущением воскликнули у самых ворот. – Совсем ошалели, сволочи, собаками народ травят!
– Бей их, братцы! Круши! Жги!!!
Собственно, этого и следовало ожидать – распалившаяся толпа хлынула во двор, сметая на своем пути все – будку охранника, джип, беседку… Ворота соседних домов штурмовали по всем правилам, используя в качестве тарана подвернувшиеся под руку скамейки и бревна.
Кое‑где осажденные пытались сопротивляться, послышались выстрелы, еще больше разозлившие всех.
– Ишь, стреляют еще… – нехорошо усмехнулся стоящий рядом с Максим седенький, самого интеллигентного вида старичок в небольших модных очках. – Теперь уж откуршевелились, гады… За все рано или поздно придется платить! Ой, молодцы!
Последнее восклицание явно относилось к штурмующим – те наконец справились с воротами соседнего дома, ворвались… Послышался звон выбиваемых стекол и крики. Видно было, как кого‑то выбросили из окна, а со двора крайней усадьбы потянулся к небу черный столб дыма.
– А вот это они зря, – прокомментировал старичок. – Пожар может и на старый город перекинуться, запросто. Люди‑то чем виноваты?
– А это – не люди? – Тихомиров кивнул на коттеджи.
– Нет, – поправив очки, убежденно отозвался собеседник. – Это не люди – это твари. Паразиты – лучше слова не поберешь. Все страну разворовали, сволочи! Теперь – получайте, что заслужили.
– Но, может быть, они честные бизнесмены…
– Ага, честные… Честным таких домин в жизни не выстроить! Так уж жалеть их нечего, они нас не жалели. В любой магазин зайди – цены‑ы‑ы!!! Да еще обманывают – обвешивают, просроченный товар продают, фальшивые распродажи устраивают… Может, и хорошо, что сейчас этот туман, что не выехать… Хоть кто‑то за свои грехи ответит.
Тихомиров махнул рукой. Такая вот философия – и ничего тут не скажешь. Среднего класса, по сути, нет. А есть, два мира – два детства. Две жизни, два народа, две нации – богачи и все остальные. А это как бинарный газ – та еще смесь. Взрывчатая!

* * *

А между тем штурм продолжался. Пал еще один коттеджик, за ним – еще. Снова потянулись к небу столбы дыма, любопытные подались вперед, а кое‑кто уже и примкнул к штурмующим, точнее сказать – грабящим: ушлые людишки уже выносили из «дворцов» все, что плохо лежало, – музыкальную аппаратуру, кухонную утварь, какие‑то занавески, картины. Экспроприация экспроприаторов – все буквально по Ленину, по Марксу.
– А пойдем‑ка и мы! – обернувшись, выразил общее мнение старичок. – Посмотрим!
Казалось, только его слов и ждали. Все сразу рванули – впереди мальчишки на велосипедах, за ними остальные, словно океанской волной прихватило и Макса, понесло, едва не ударило об ворота… Ничего удивительного – когда‑то еще Ле Бон писал «Психологию толпы» – весьма поучительное чтиво.
Во дворе, куда занесло Максима, у самого крыльца ваялись охранники… кто‑то уже явно мертвый, а кто‑то еще стонал. Рядом, зализывая окровавленный бок, жалобно поскуливала овчарка… Да уж, судьба – погибнуть за хозяйское добро. Что может быть нелепее? Трудно себе представить.
Просторный холл коттеджа был украшен позолотой и лепниной. Сорванная с потолка огромная люстра тысячью хрустальных брызг растеклась по мраморному полу. В углу, не нужная никому, словно павшая лошадь, лежала мертвая женщина в распахнутом дорогом халате, а рядом с ней – мальчик лет десяти, тоже мертвый. Видать, просто подвернулись под руку, точнее – под камень или палку. Выскочили не вовремя, небось еще и сказали что‑то…
– Господи… – Старичок в очках – тот самый – невольно перекрестился. – Все понимаю, но… Женщин‑то зачем? Детей?
– Это не женщины и не дети, – обернулся какой‑то угрюмый мужик с мозолистыми руками. – Это вообще не люди – твари. Вот собак – да, жалко, а этих… – Он смачно плюнул прямо в лицо мертвой женщине…
Приглядевшись, Тихомиров узнал в ней владелицу сети магазинов. Да уж, судьба…
То ли от крови, то ли от трупов этих или от смачного рабоче‑крестьянского плевка Макс вдруг почувствовал себя дурно и, повернувшись, вышел на двор, а потом и на улицу, за ворота. Постоял, покачал головой и, махнув рукой, зашагал через сквер в город, к микрорайону типовых девятиэтажек.
Но и тут не ушел от экцессов.
Из деревянной беседки, окруженной десятком дюжих парней в черной, с зелеными отворотами униформе – охранников, доносились крики.
Максим повернул голову: прямо там, в беседке, охранники растянули абсолютно голую девчонку – блондиночку, что еще утром спас Макс, – и по очереди насиловали ее, сопровождая свои действия циничными комментариями и матюгами.
Вот это да! Собственные охранники…
Впрочем, Тихомиров уже ничему такому не удивлялся. И спасать никого не хотел – себе дороже, что он, Терминатор, что ли?
Просто прошел мимо. Нет, все же вернулся, спросил:
– Мужики, в городе хоть какой‑нибудь транспорт ходит?
– Да никакой. – Один из охранников обернулся и, сплюнув, неожиданно предложил: – Девочку хочешь, брат?
Тихомиров ошарашенно кивнул на песочницу:
– Это вот эту что ль?
– Ее… Та еще сучка. Нас за людей не считала, смотрела как на мебель… А теперь вдруг: спасите‑помогите… – Охранник снова сплюнул и усмехнулся: – Вот мы и помогаем, чем можем… Так будешь?
Максим пожал плечами:
– Так тут у вас, наверное, долго… А я спешу.
– Да уж не быстро. Зато девочка какая! Как говорится – из князи в грязи, вот так!
– Да уж… Слушайте, мужики… А потом‑то вы что с ней?
– А ты как думаешь? – Охранник сурово сдвинул брови. – Девочка не из простых. А вдруг да все обратно вернется? Что нам потом?
– Да когда еще все вернется‑то? – Тихомиров негромко засмеялся и махнул рукой. – Если вернется вообще… Да и думаю: амнистия всем тогда выйдет.
– Да ты что?
– Точно… А девчонка красивая. Я б ее потом взял. Продайте, а?
– Продать? – Охранник от удивления раскрыл рот, словно акула – пасть. – Обернулся к своим: – Парни, слышали?
– А и продадим! – громко заявил его коллега – дюжий, с небольшой бородкой, усач. – Смотря, правда, за сколько…
– Блок «Мальборо», пожалуй, дам, – почесав голову, задумчиво отозвался Максим.
Охранники переглянулись:
– Два блока!
Так и договорились – на вечер, и Тихомиров торопливо зашагал к себе. Просто жаль стало девку… Да и не хорошо это – дюжие мужики и…

* * *

В микрорайоне тоже было неспокойно – паника охватила всех! Никому не сиделось дома, люди шли на улицу, кучковались у подъездов. Что‑то с остервенением обсуждали, кто‑то кричал, кто‑то даже плакал.
– А квартплата? С квартплатой‑то как же быть? – допытывалась востроносенькая старушка в резиновых сапогах и плаще. – Снимут с нас хоть часть за все безобразия?
– Снимут! – Лысоватый пожилой общественник с лицом профессионального сутяги уже забрался на поставленную у подъезда скамейку. – А не снимут – так будем жаловаться. Верно я говорю, товарищи?
– Верно, верно, Иван Кузьмич!
– А школа, со школой‑то что теперь будет? Куда детей‑то?
– Да будет школа. Ведь не говорили, что закрывают, – никаких объявлений нет.
– Вон, вон, смотрите, Калябкин идет, председатель ЖКХ. Давайте у него спросим! Здравствуйте, Александр Иванович! Вы, как власть, объясните народу: что вообще происходит‑то?
– Да я не больше вашего знаю! – Председатель, плюгавенький мужичок в замызганном пиджачишке и серой фетровой шляпе, нервно дернул плечом. – Знаю, что не выехать пока из города, даже через виадук не выбраться, что вся власть на том берегу осталась: исполком, ну, мэрия, милиция опять же, комитеты разные…
– И кто ж теперь власть?
– А я почем знаю? Похоже, вообще никого нет.
– Ай‑ай‑ай, разве можно без власти‑то? Кто же нами руководить будет?
– А никто! Сами, сами, товарищи!
– Господи, силы небесные! Спаси и сохрани!
– Это что же – и продуктов не завезут?
– Конечно, не завезут! Откуда они тебе их привезут‑то?
– Так, в магазин…
– Да‑да, в магазин! Айда, братцы!
– Так он же закрыт уже вроде…
– А мы откроем! Айда‑а‑а‑а!!!
И снова вмиг собралась толпа – на этот раз уже у продуктового супермаркета. И снова полетели стекла – витринные и дверные. Решив не вмешиваться в происходящее, охранник благоразумно слинял, предоставив дорвавшимся до халявы людишкам полную свободу действий.

* * *

Прилавки – в первую очередь со спиртным и сигаретами – опустошили минут за пятнадцать, потом начались драки. Кого‑то побили, у кого‑то что‑то отобрали, многих просто уже не пускали к прилавкам.
А кое‑кто из счастливчиков уже примащивался прямо здесь, во дворе – в песочницах, у качельки – с водочкой, с китайскими маринованными огурчиками, с колбаской…
– А хорошие времена настали, братцы! Гуляй, рванина!

* * *

Насколько заметил по пути в сквер Тихомиров, подобное творилось по всему городу: немного выждав и запаниковав, народ совсем съехал с катушек и напропалую пользовался моментом – грабил магазины, склады, сводил счеты… Молодежь сбивалась в стаи, ловили по малолюдным местам девок – вот уж кому пришлось несладко! Привыкли – шортики, мини‑юбочки, топики, джинсики с такой заниженной талией, что дальше и ехать некуда. Все это хорошо, конечно, до тех пор пока есть власть, законы, милиция… А когда все это пропало? И стал один закон – кулак?
– Мишка, айда к старому клубу девок ловить! – на ходу слышал Макс.
– Девок? А чего не здесь‑то?
– Да здесь неудобно – знакомые все, а там нас никто не знает.
– Да уж, там – да… Пошли! Только надо Димыча из пятой квартиры позвать: у него кулаки здоровые! Слышь… А Лизка из девятого «Б» – такая краля уже! Может, ее подстеречь? И ходить никуда не надо.
– Говорю же – незачем тут светиться! К клубу идем!
– Но ведь Лизка…

* * *

А вот, чуть дальше, у газораспределительной площадки, – другая компашка. Совсем еще молокососы, наверное, лет по тринадцать‑четырнадцать. Сигареты в зубах – фу ты, ну ты… родителям, как видно, не до них…
– Пацаны! А давайте девок щупать!
О! И эти – туда же!
– Дак наших неинтересно.
– А мы не наших. Поймаем одну… класса из десятого…
Вот гады‑то… Вот оно – российское телевоспитание, всякие там «Домы‑2», «Школы» и прочее. Получайте теперь плоды!
– Не, ребята, я с вами не пойду.
– Что, испугался, маменькин сынок? Струсил?
– Кто струсил, я? А в морду? Нна!!!
Вот молодец, правильно! Хороший удар, смачный… Нахалюга аж улетел кувырком… Но тут же кинулся в драку, да и остальные не стали стоять в стороне.
Никто пацанов не разнимал – Тихомирову было некогда, а всем остальным, похоже, что наплевать.

* * *

Прибавив шагу, Максим свернул на Советскую – и там шатались алчущие толпы… Звенели витрины, трещали двери. Компании подростков гоняли на велосипедах, приставая к одиноким прохожим:
– Дяденька, дай закурить! Ах, не куришь? Тогда снимай пиджак и часы.
Классика!
К Тихомирову, правда, никто не приставал: уж больно внушительно тот выглядел – и рост, и мускулы, и кулачищи!
Сокращая путь, молодой человек прошел по поросшей чертополохом тропке и, протиснувшись через дыру в покосившейся от времени ограде, выбрался на аллею сквера и быстро зашагал к беседке. Странно, но никаких голосов и стонов слышно не было… неужели…
Так и есть! Беседка оказалась пустой. Ни охранников, ни девчонки. Что же, они ее…
С минуту Максим постоял, прислушиваясь, потом пожал плечами и собрался уже уйти, как вдруг…
Как вдруг услышал какой‑то звук. Словно бы что‑то хрустнуло. Сучок или ветка…
Кажется, там, на берегу пруда!
Пруд, конечно, был – одно название. Давно не чищенный и заросший ряской, с загаженными берегами – приютом алкоголиков и желающих укрыться от чужих глаз компаний подростков.
И вот там‑то, на берегу, под раскидистым тополем, Тихомиров увидел девчонку. Босиком, в белых… точнее сказать, когда‑то белых, а сейчас черных от грязи шортиках, в рваной майке… блондиночка. Только что изнасилованная целым скопищем молодых мужиков.
Девушка уже даже не плакала – стиснув зубы, прилаживала на суку веревку с петлей. Где нашла‑то? Хотя тут, на бережку, всякой дряни полно, не ленись только нагнуться и поискать.
– Здравствуйте! – подойдя ближе, громко сказал Тихомиров – а что он еще мог в такой ситуации сказать? – Не удержался, пошутил даже: – Помочь вам петельку приладить?
Девчонка безразлично повернула голову:
– Ну, помоги…
– А может, тебе утопиться лучше? Меньше возни. Только вот найти подходящий камень… Давай вместе поищем – так быстрее получится.
– Утопиться? – Глаза девушки удивленно расширились. – В этой вот водичке? Тут же грязь одна!
Ага! Тихомиров едва сдержал ухмылку – кажется, проняло. Хоть чуть‑чуть, но начало есть:
– Может, пока перекурим? Вы курите?
– Курю. Давайте.
Они уселись рядом на какую‑то корягу, Максим протянул девушке сигарету, и вдруг расхохотался – ни зажигалки, ни спичек он, конечно же, с собою не прихватил: бросил курить, так уж бросил, чего лишний груз таскать?
Молодой человек поднялся:
– Подождите, может, спрошу у кого…
– Нет! – Девушка неожиданно вскрикнула и ухватила Макса за руку. – Не уходите, пожалуйста… Вы, кажется, один нормальный человек здесь, все остальные – звери.
– У вас кровь… – Тихомиров кивнул на ноги девушки.
Та вдруг улыбнулась:
– Это месячные… не прошли еще. Я этим… этим… говорила… этим…
И, упав в ноги Максу, зарыдала.
А вот это – правильно. Пусть поплачет, стресс со слезами, глядишь, и уйдет.
Тихомиров погладил несчастную по волосам, по спине – худой и грязной, потом обнял за плечи и, сильно встряхнув, спросил:
– Ну? Выплакалась? Тебя как звать‑то?
– Марина.
– Очень приятно, а я – Максим Андреевич. Родственники в городе есть?
– У вас?
– У тебя, чудо!
– Родители в Таиланде, прилететь скоро должны… должны были… Я вот из Москвы вчера только приехала, хотела им сюрприз сделать… Сделала…
Девчушка вновь собралась заплакать, но Макс быстро вмешался:
– А кроме них? Ну, дяди‑тети, бабушки‑дедушки?
– Бабушка была… умерла недавно. В Калиновке – после нее там дом остался. Хм… дом… Избушка.
– Вот туда‑то тебе, Марина, и надо – в Калиновку, – хмыкнул Максим. – Огород небось запущен?
– Почему? Нет… там тетка одна присматривает.
– О, да ты, Марина, богата! Огород по нынешним временам – круто! Уж куда круче «лексуса».
– «Лексус» мне папа подарил. В мае еще, на восемнадцать лет.
– «Лексус»… Ты огородом‑то хоть когда‑нибудь занималась, чудо?
– Н‑нет.
– А в лес за грибами‑ягодами хаживала? Тоже нет? Ну и жизнь у тебя была… тяжелая! Небось все больше по ночным клубам, с этим паразитами – «золотой молодежью» – шлялась, так?
Марина кивнула:
– Ну, так… А теперь вот, видно, всему конец пришел… Какая, к черту, Калиновка?! – она с надрывом повысила голос и уже почти кричала. – Все! Всему конец пришел! Всему! Понял, ты? Так что вот… – Девушка встала и подошла к петле. – Помоги лучше. Обещал ведь.
– Ну, как знаешь. – Тихомиров пожал плечами. – А рыбу ты тоже не умеешь ловить? Я уж про охоту не спрашиваю?
– А вот про охоту – совершенно напрасно!
Девушка, похоже, обиделась и забыла про петлю:
– Меня, между прочим, папа каждый год с собой на сафари брал, в Кению! Я, если хотите знать, и из карабина отлично стреляю, и из лука даже!
– Вах‑вах – даже из лука!
– Ну, из спортивного. Первый разряд у меня!
Тихомиров громко расхохотался:
– Ну, тогда я вообще не понимаю – с чего ты расклеилась‑то? У тебя‑то отличные перспективы имеются… в отличие от многих других! Охота! Самое милое сейчас дело – и с мясом всегда будешь, и на хлеб, на дрова обменяешь! Не пропадешь.
– И все же… Ах! О чем разговор?
Ох уж эти бабы… Опять собралась зареветь, опять на петельку посматривает! А ведь только что все более‑менее хорошо пошло, с охотой этой…
– Дяденька, дайте закурить!
– Что‑что?
Максим резко обернулся, увидев позади себя мальчишку лет десяти‑двенадцати, светленького, косматого, в клетчатой рубахе с тремя пуговицами – остальные были оторваны, – порванных на коленках трениках и в кедах.
– А ты откуда здесь взялся, отроче?
– Из детского дома. – Паренек шмыгнул носом и улыбнулся. – Так дадите закурить, дяденька? У вас вон сигарет сколько… Ну, не жадитесь, а?
– А спички у тебя есть? – сдвинул брови Макс. – Или зажигалка?
– Да есть, а как же! – Пацан с готовностью вытащил из кармана желтую пластиковую зажигалку.
Марина тоже потянулась за сигаретой:
– И мне зажги…
– Ну тогда уж и мне – за компанию, хоть и бросил, – махнул рукой Максим.
Все трое закурили, молча пуская дым и глядя, как заходит в желто‑оранжевом мареве солнце.
– Дяденька… А вы не знаете, что в городе творится‑то? – негромко спросил пацан. – Мне ведь в детдом не пройти! Словно леший кружит… Сколько раз пытался уже…
Детский дом!
Тихомиров пожал плечами.
Ну конечно – он же тоже за виадуком! В том, ином, недоступном теперь уже мире.
– Тебя как звать, чудо?
– Леха.
– С детдомом ты, похоже, пролетел, Леха. Есть небось хочешь?
– Угу, хочу!
– И жить тебе наверняка негде?
Леха вздохнул и невесело улыбнулся:
– Негде. Это уж точно. Пока по подвалам ночую, а там…
Тихомиров перевел взгляд на девушку:
– Вот тебе, Марина, и компаньон! Леха, с огородом управляться умеешь?
– Конечно! Я ж деревенский!
– И, поди, охоту‑рыбалку любишь?
– Спрашиваете!
– Ну, Марина, рано тебе в петлю. – Максим обнял девчонку за плечи. – Пропадет пацан без тебя‑то! Сама видишь – идти ему некуда. Только вот с тобой разве что… Если, конечно, разрешишь…
– Да мне‑то что? Пусть идет. Только уговор – во всем слушаться!
Леха засмеялся:
– Вот оно – начинается!
– А не будешь слушаться, выгоню на фиг! – прикурив еще одну сигарету, на полном серьезе заявила девушка.
Они переночевали у Макса – куда уж было тащиться на ночь‑то глядя, а утром Тихомиров отвез их, не пожалев бензина. Высадил у старого, построенного еще в советские времена клуба, ныне стоявшего в развалинах:
– Ну, где твой домик, Марина?
– А вон. – Девчонка показала рукою. – Забор с синей калиткой. Окна еще заколочены.
– Окна – это мы враз! – обнадежил Леха. – Ну что, идем что ли?

Глава 3
Август

Ненавистный бурьян
Злобы игр и интриг
Беспросветный туман
Не горят фонари.

Раймон Кено

Прошло больше двух недель с тех пор, как… Понемногу привыкали, охватившая было город паника сделалась какой‑то обыденной, деньги обесценивались, расцветал бартер, меняли все на все. Плазменный телевизор шел за десять мешков картошки, дивидишный плеер – за один. Пока еще электронику брали – слава богу, резервная ТЭЦ, та, что к югу, почти что у самой реки, исправно поставляла энергию, правда, мало кто задумывался, откуда на станции берется топливо и надолго ли его хватит.
У многих в старом городе имелись огородики, прямо на глазах становившиеся одним из главных богатств. Наиболее дальновидные люди, – конечно же, пессимисты – уже начинали менять свои типовые квартиры на деревянные дома – с тем же огородиком, а главное, с печью. Впрочем, большинство пока не думало о зиме, все еще надеясь на лучшее.
Никакой власти в городе не было, мэрия осталась там, за рекой, но жизнь продолжалась своим чередом, правда, в магазинах уже совсем не осталось продуктов – скупили подчистую, все. Многие небольшие фирмы – полиграфические услуги, торговцы окнами и дверями и прочие – закрылись, вот и на тихомировский клининг тоже не было спроса, и Макс лихорадочно соображал: что же делать? И каждый день, как и все прочие, надеялся… Вот проснется утром, выйдет на балкон, а там, на улице, – солнышко! И синее, с белыми‑белыми облаками небо, а не эта желтоватая муть.
Однако мечтам пока не суждено было сбыться – над городом все так же висел туман, полупрозрачный, с едва просвечивающим шариком солнца.
Макс попытался найти друзей, однако почти никого в городе не оказалось – отпуска, да и не так уж их много было, друзей. Детство Тихомиров провел не здесь, а тех, с кем все время общался, скорее можно было назвать приятелями, нежели друзьями.
Максим уже начинал экономить, каждый день с тоской поглядывая на тающую стопку консервированной тушенки. В магазинах было шаром покати, а ведь впереди еще черт знает сколько времени – и надо на что‑то жить. Как‑то жить… Хорошо хоть, деньги на рынке пока еще брали… так, на всякий случай, авось скоро сгодятся? И в принципе продукты можно было там и покупать, до зимы деньжат хватало, а если экономить, то и до весны. И все же хотелось найти хоть какое‑нибудь подспорье, приближалась осень, и в окрестных лесах, куда еще можно было добраться, вот‑вот должны были появиться грибы. Набрать, насушить…
Макс усмехнулся: не один он такой умный! И вообще, с этим делом следовало поспешить, поехать – бензина еще оставалось немного – хоть к тому же Светлому, да и подальше, сколько возможно проехать. Конкретно так насобирать грибов – лисички уже пошли, а там, может, и подосиновики, подберезовики, белые… И ягод нужно набрать – брусники, клюквы, хотя для клюквы еще рановато, кажется.

* * *

Одному было бы скучновато, и Максим надумал прихватить племянника, только вот тот оказался занят – огород да и вообще, Настя его теперь отпускала с опаской, старалась держать при себе – в городе орудовали молодежные шайки, нападали на одиноких прохожих, врывались в квартиры, грабили.
Веронику так и не удалось отыскать – в родительской квартире ее не было, там вообще никого не было, Макс наведывался раза три, каждый раз оставляя записки. Он всерьез опасался за эту взбалмошную девчонку: эпатировать мужиков можно было только в условиях относительной законности, а если закона нет, а есть одна похоть? Молодые женщины и девушки уже не выходили на улицу с наступлением темноты, даже на машинах опасались ездить – вполне могли остановить, вытащить за волосы из салона… Да и ездить‑то, правду сказать, было некуда, потому у многих еще оставался бензин, хотя АЗС давно уж закрылась за полным отсутствием такового.
Не найдя попутчиков – приглашать малознакомых людей, хоть тех же соседей, не очень‑то хотелось, – Тихомиров поехал один. Прихватил подробную карту местности, продукты, плед – ночевать собирался в машине.
По центральным улицам люди еще ездили – видать, не все еще раскупили, – а вот загородное шоссе оказалось пустым. Доехав, сколько было возможно, пока не «развернуло» обратно, Максим свернул на лесную дорожку. Судя по карте, где‑то рядом, километрах в трех, находилась небольшая деревенька, раньше заброшенная, а нынче – дачная. Лес кругом стоял хороший, смешанный, грибы в нем должны были расти, уж всяко. Да Макс еще из машины заметил оранжевые головки лисичек, россыпью выросших по краю противопожарного рва. Вышел, минут за двадцать насобирал пакет, потом еще обнаружил россыпь, а чуть в стороне – крепенький такой подосиновик, большой, совсем не червивый, а вот еще пара таких же, но уже поменьше.
Увлеченный удачей, молодой человек, как всякий грибник, смотрел исключительно под ноги, радуясь, что набрел на грибное место. И уже прикидывал в уме, как следует поступить со всем этим богатством – что‑то сварить, что‑то пожарить, что‑то засушить.
Ох ты!
Перепрыгнув ров, Максим наткнулся на белые! Вот, под елкой, один… и там, за папоротниками… Мать честная, а брусники‑то здесь сколько! Прямо красным‑красно. Усевшись на корточки, Макс сгреб в горсть терпкие красные ягоды, бросил в рот и блаженно зажмурился…
И вдруг услышал выстрел!
Он прогремел, казалось, над самой головой, в воздухе – совсем рядом – просвистела пуля… или дробь…
– Черт! – Макс вскочил на ноги. – Смотреть надо, куда стреляете!
Он еще хотел выругаться, но осекся…
Прямо перед ним, выйдя из‑за елочки, стоял невысокого роста мужичок средних лет. В руках он держал двуствольное охотничье ружье, направленное прямо в грудь Максиму.
– Э‑э, дядя… ружьецо‑то опусти, не дай бог, выстрелит.
– И выстрелит! – Мужик нехорошо ухмыльнулся, – Между прочим, волчьей дробью заряжено.
– И что? – Тихомиров не понимал, что от него хотят.
– Грибки, значит, в нашем лесу собираешь? Ну‑ну… Идем, паря!
– Да куда идем‑то?
– Увидишь! – Незнакомец мотнул стволом. – Иди… скажи спасибо, что сразу не пристрелил – промазал.
– Такой ты, видать, охотник…
– Шагай уже! Прямо по рву и иди… Шаг вправо, шаг влево – побег считается! – Мужичок засмеялся, тоненько так, дребезжаще, противно.
Вот навязался на голову, гад!
И ведь не убежишь – ров‑то глубокий…
Максим замедлил шаг.
– Шагай, шагай! Ну!
Но ведь не везде же он такой глубокий, этот ров! Рано или поздно можно будет рвануть. Скрыться за деревьями – никакая дробь не достанет, к тому же, и стреляет‑то этот черт, похоже, не очень… А еще можно гада этого заставить приблизиться. Потом резко развернуться, отбить ружье и – в морду! Кстати, неплохая идея.
Молодой человек нагнулся…
– Чего встал?
– Да вот, шнурок развязался.
– Завязывай быстрей, некогда тут с тобой.
Мужичок близко не подходил – осторожный – и ружьишко свое так и держал наперевес, словно партизан, захвативший важного немецкого офицера.
Стоял, стоял… И вдруг свистнул! Громко так, заливисто, словно Соловей‑разбойник.
Ему тут же ответили – тоже свистом, да почти сразу раздались и крики – за деревьями, совсем рядом.
– Давайте, ребята, сюда!
Так некстати объявившиеся «ребята» – трое мужиков лет по тридцати‑сорока, все в камуфляже, с ружьями, с патронташами через плечо – хмуро взглянули на Макса.
– Это кто еще, дядько Микол? – сплюнув, поинтересовался один – высокий бугаина с круглой давно не бритой рожей.
– Грибник. – Микол мерзко хохотнул. – Грибки наши, вишь ли, украсть решил, сука.
– Какие, к черту, ваши? – вскинулся Макс.
И застыл под прицелом ружей.
– Ручонками‑то не маши, – с угрозой в голосе посоветовал бугай. – Завалим. Ты его, дядька Микол, зачем взял?
– Так, думаю, мы ведь старую ферму разобрать хотели. Чего сами‑то пупки надрывать?
– А ведь верно! Умный ты, дядько Микол.
Все четверо захохотали.
– Вы ему на всякий случай руки свяжите, – отсмеявшись, подсказал Микол. – А то как бы раньше времени пристрелить не пришлось. Да, и обыщите тоже.
А ничего интересного в карманах у Максима не было! Даже ключи в машине остались… забыл, бывает. И хорошо, что забыл!

* * *

Вот так вот, под дулами ружей, со связанными за спиной руками, и шагал по лесу господин Тихомиров, уважаемый всеми частный предприниматель, глава клининговой фирмы «Бель Мезон». Мытье полов, чистка покрытий… Господи! Ну и давно же это все было. А ведь и месяца не прошло, как вся эта хрень началась.

* * *

Шли недолго, наверное, с полчаса или того меньше. Лес постепенно редел, тропинка расширилась и вывела на лесную дорожку, дальше зашагали по ней, к показавшимся впереди домикам – вовсе не к дворцам, к уютным разноцветным домишкам какого‑то дачного кооператива. Домиков было немного – с десяток – и у каждого аккуратный садик, огород, банька.
Ведущую в поселок дорогу перегораживала сложенная из камней стена высотой около метра, с железными воротами, ранее, по всей вероятности, принадлежавшими какой‑нибудь воинской части. За воротами болтался какой‑то длинный и тощий парень в синей джинсовой куртке и тоже с ружьем. Совсем еще пацан, лет, наверное, шестнадцати, но ва‑а‑ажный…
Увидев подходившую процессию, парень выскочил из‑за ворот:
– Здоров, дядько Микол! Ну как, удачно сходили? Ой… а кто это с вами? Никак опять – вор?
– Варежку‑то прикрой, Васятка, – подходя ближе, с усмешкой посоветовал Микол. Похоже, он был в этой шараге за старшего. – И вообще – почему пароль не спросил?
Парень поморгал белесыми, похожими на поросячьи ресницами:
– Так я ж вижу: свои.
– Видит он… В следующий раз все равно спрашивай. Может, это нас под конвоем ведут.
Торопливо прикрыв ворота, Васятка ухватил за рукав шедшего позади всех бугаину:
– Миш, опять сход собирать будете? Вешать? Ты скажи Миколу… можно мне посмотреть?
– Не будет никакого схода, – хмуро отмахнулся бугай. – Санька Жердяй вернулся уже?
– С утра еще, вот, как только вы ушли. Двух сазанов поймал и щучку.
– Хм… Щучку. Так он дома сейчас?
– Должен бы. Наверное, спит.

* * *

Санька Жердяй оказался мосластым парнем с синими тюремными наколками по плечам, на руках, на пальцах. Бритая наголо голова, постоянное цыканье, презрительно‑злобный взгляд тюремного сидельца и кожа, словно припорошенная серой пылью.
– Ну, иди, давай. – Закинув на плечо карабин, Жердяй пнул пленника ногой, обутой в высокий армейский ботинок, и осклабился. – Вот уж не думал, что когда‑нибудь вертухаем поработать придется. Знаешь, почему меня с тобой послали?
Макс хмыкнул.
– Потому что мне тебя, фраера дешевого, завалить, что свинью – раз плюнуть. И ты это, козел, знай! Шагай!
Идя через весь поселочек – недолго тут было идти, – пленник краем глаза примечал любопытные взгляды. Вот в домике шевельнулась в окне занавеска… вот от колодца скользнул любопытный женский взгляд… а вот из‑за забора сурово взглянул Микол.
– Не туда смотришь, тварюшка! – неожиданно произнес конвоир. – Гляделки‑то подними.
Максим поднял глаза… и вздрогнул. Прямо перед ним, на высокой раскидистой сосне, на толстом суку, покачивался на ветру повешенный! Самый натуральный висельник с выклеванными хищными птицами глазами. Неопределенного возраста мужик, судя по виду – бомж. Босые ноги повешенного казались каким‑то скрюченными и неестественно белыми, а ногти на них были большими, синевато‑желтыми. Целые когти…
Пленника едва не вырвало от такой жуткой картины.
– Что, не нравится? – мерзко захохотал Жердяй. – Попробуешь убежать – сам там же будешь висеть. Во‑он на том суку, рядом.
– За что его? – тихо спросил Максим. – Картошку, что ли, у вас украл или грибы?
– Ага, попробовал бы! Мы его так просто… чтоб не бродил рядом! А то ходят тут всякие, понимаешь.
Уголовник снова захохотал, захихикал, потом подтолкнул Максима прикладом:
– Пошел!

* * *

Старая, давно развалившаяся ферма располагалась почти сразу за околицей, метрах в ста от поселка. Длинное приземистое здание с провалившейся крышей смотрело на мир пустыми глазницами окон. Вокруг все заросло каким‑то кустами, деревьями, бурьяном, у самого входа – естественно, давно уже без дверей – валялся старый выцветший плакат: «Планы десятой пятилетки – выполним и…».
Наверное, дальше шло – «перевыполним», но тот кусок был оторван.
– Все, пришли. – Вытащив пачку сигарет, Жердяй закурил. – Вон – стена, вон – ломик… а вон там, у кустов, – тачка. Давай работай, не стой!
Пожав плечами, Тихомиров поплевал на руки и принялся сноровисто выламывать ломом кирпичи, выжидая подходящий момент, чтобы ударить этим ломиком по лысой башке Жердяя. Однако тот вел себя осторожно, слишком близко не подходил – уселся на бревнышко, примостив карабин на коленях. И глаз не спускал, гад! Что бы там ни говорили про уголовников, а этот к порученному делу отнесся со всей ответственностью, видать, все же побаивался Микола. Интересно, кто такой этот Микол? Староста?
– Все! – Обернувшись, Максим кивнул на груженую тачку.
Конвоир быстро поднялся:
– Лом положи… тачку бери… Все – покатил! Что, тяжеловата повозка?
Действительно, тяжеловато. Особенно на ухабах и вот, по луже…
Пленник выругался:
– Глина… черт…
– Вези, вези!
Аккуратно сложив кирпичи у ворот – вот они зачем, строить стенку, точнее сказать, достраивать, – Максим устало опустился на корточки.
– Эй, фраерок! Хватит спать! Хватай тачку.
– Погоди… дай передохнуть чуток, не машина ведь.
– Я тебе сейчас передохну… так передохну, что… А ну встал!
– Что за шум, Жердяюшко? – со стороны поселка к воротам подходил Микол, одетый на этот раз цивильно – в темно‑серую пиджачную пару с белой рубашкой, при галстуке и в шляпе, правда, брюки были заправлены в высокие резиновые сапоги.
– Да вот, тварюшка работать не хочет, – тут же пожаловался конвоир. – Говорит, устал.
– Устал, так пристрели, – поправив шляпу, равнодушно посоветовал Микол. – Новых бомжей словим. В общем так, я – в город, болотами, вернусь завтра. Смотрите, чтоб все тут без меня…
– Сделаем, господин староста!
Староста… так вот, оказывается.
Максим вот только сейчас разглядел его лицо – маленькое, сморщенное, словно моченое яблоко. И глаза – узкие, белесые, пустые. Такой убьет, не задумываясь. И как зовут – не спросит.
– Ну, я пошел. – Махнув рукой, Микол деловито зашагал к лесу.
– Ну и упырь этот ваш староста. – Не выдержав, Тихомиров покачал головой.
– Он не упырь, – неожиданно тихо отозвался Жердяй. – Он – справедливый… – Сказал и, словно опомнившись, крикнул: – Ну?! Слыхал? Так что сидишь‑то?

* * *

И снова лом, и снова битые кирпичи, тачка… Сделав четыре рейса, Максим почувствовал, что устал так, как никогда еще не уставал. Уже не дышал – хрипел, и только одна мысль пульсировала в мозгу: отдохнуть бы! Попить! Эх, хоть бы дождик… Или был бы снег – ел бы!
Наконец пленник не выдержал, швырнул лом наземь, обернулся:
– Слышь… мне б это… попить бы.
– Попить? – Конвоир усмехнулся. – Я и сам бы не отказался. Ладно, придем к воротам, посмотрим…
Максим вытер со лба пот… и увидел идущую к ферме девчонку. В белом, с синими цветочками платьице она казалось виденьем. Налетевший ветер растрепал светлые волосы, игриво задрал подол платья.
В руках девчонка что‑то несла… Милое создание с синими, широко распахнутыми глазами…
– А ну, стой! – немедленно вызверился Жердяй. – Ты куда это?
– Вот, попить принесла. – Девушка улыбнулась. – Думаю, ходите‑ходите тут целый день с кирпичами этими… Упарились!
– Вот это уж точно. – Уголовник кивнул. – А ну, давай, чего принесла…
Одной рукой он сжимал карабин, в другой держал пластиковую бутылку с водой. Не сбежишь… Да и сил уже нету…
– На!
Напившись, уголовник бросил бутыль пленнику, и тот, жадно присосавшись к горлышку, глотал холодную воду. Поистине, никогда ничего не пил слаще!
А девочка славная! Молоденькая, но вполне уже оформившаяся, со стройными бедрами и выпирающей сквозь тонкую ткань грудью. На месте конвоира Тихомиров явно не устоял бы перед всеми этими прелестями – немедленно завязал бы беседу, а потом, кто знает, может, что‑нибудь и вышло бы…
Ну, что же ты стоишь, болван? Такая девчонка…
Ага… Не спуская глаз с пленника, Жердяй грубо схватил девушку за руку:
– Тебя кто надоумил сюда прийти, а?
– Я сама… пусти, Жердяй, больно.
– Больно? Сама? А ну, пошла отсюда, дура! Все будет доложено Миколу.
– Жердяюшко!
– Сказал – пошла вон! Пнуть тебя что ли?
Забрав корзинку, девчонка понуро поплелась обратно в поселок. Не оглядываясь. Нет… один раз все‑таки оглянулась, с любопытством посмотрев на пленного. Тот встретился с ней глазами, улыбнулся… И, получив прикладом в грудь, отлетел в кусты.
– Ишь хавальник разинул! Я те разину! – Уголовник, кажется, был разъярен. – А ну встать! Встать, я сказал!
Дернул карабином… И грянул выстрел!
Тихомиров едва успел откатиться в сторону, отпрянуть – ударила в лицо взметнувшаяся кирпичная пыль.
– Да ты что, очумел? Встаю я уже, встаю!
Макс поспешно поднялся…
– Здравствуйте. Вы тут женщину в синем комбинезоне не видели?
– Какую еще женщину? – очумело скосил глаза Жердяй.
Пленник тоже повернул голову, увидев непонятно как здесь появившегося мальчишку лет двенадцати или чуть старше. В красной кепочке, темных джинсах, сапогах. И с ведерком.
– Ты откуда здесь взялся, парень?
– По болоту пришел. Ну, по гати… Мы с мамой за ягодами пошли, за брусникой, и вот… я, кажется, потерялся. Или – она.
Мальчик вздохнул и, несмело улыбнувшись, виновато развел руками – мол, так уж вышло, не поможете ли, уважаемые взрослые?
– Мама… она там должна быть, на болоте. Вы ведь здешние?
– Здешние, здешние… – Уголовник нехорошо прищурился. – А сними‑ка курточку милый!
– Зачем? Мне не жарко.
– Да побыстрее, хорошенький ты мой!
Подойдя ближе, Жердяй ударил парнишку кулаком в живот. Тот согнулся, заплакал… Красная кепочка, слетев с головы, упала в грязную лужу…
– Дяденька…
– Снимай курточку, зайчик… Сейчас не жарко, так будет жарко… тебе еще тачку с кирпичами тащить.
Последняя фраза Тихомирову очень не понравилась, как и вообще все, что здесь сейчас происходило.
– Молодец, хороший мальчик… Теперь рубашечку сними… Ах, ты мой славный… Джинсики…
Так вот почему этот гад не реагировал на девчонку! Любитель мальчиков, оказывается… Ишь ты…
Тихой сапой, не делая резких движений, пленник поудобнее перехватил лом… Черт! Попасть бы! Тихомиров никогда не занимался метанием ломиков, даже в городки не играл, так, иногда в кегельбан захаживал, но там больше по пиву…
Ага! Вот он… удобный момент…
Потихоньку подобравшись к кустам, Максим резко оттолкнулся от земли и рыбкой нырнул в густые заросли чертополоха… Сзади полоснул выстрел. Еще один! Еще!
А пленник уже затаился на ферме!
Теперь уж – либо его искать, либо… Что выберет извращенец? Кого?
Уж, наверное, не беглеца!
А мальчишку, конечно, жалко, да что поделать? Тут, похоже, выбора нету… Однако все же нехорошо труса праздновать! Да и карабин вполне может сгодиться. Тем более извращенец, кажется, ничего такого не ждет, утратил бдительность, гад!
Точно – утратил!
Уголовник уже завалил несчастного парнишку в кусты. Максим спрыгнул на него со стены, словно рысь. Не говоря худого слова, ударил кирпичиком по башке.
Оттащил тело в сторону…
Мальчишка хныкал…
– Давай одевайся, – оглядываясь по сторонам, негромко приказал Макс. – Скорей!
– Да‑да… я быстро…
– Ну, готов? – Пленник оглянулся.
Парнишка быстро приходил в себя, не дошло у них еще там до мерзкого дела… не успел извращенец. Вон, лежит теперь – трупом. Да, похоже, что трупом. Да и черт с ним! Никакой жалости Тихомиров сейчас не чувствовал, вообще ничего не чувствовал, не до того было.
– Бежим, парень! Ты откуда пришел?
– Из лесу…
– Вот и я из лесу.
Хлестнули по лицу колючие еловые ветки.
– Дяденька, а мы маму найдем?
– Да уж, поищем.
Максим на бегу хмыкнул: он вовсе не собирался сейчас никого искать – вырваться бы!
– Осторожнее, дяденька, тут кругом болота!
Поздно предупредил: Тихомиров уже ухнул в трясину!
Провалился по пояс и почувствовал, как мерзкая дряблая влага лезет все выше, выше, вот уже по грудь… а под ногами – чавкающая зыбкая вязь!
Парнишка уже тащил какие‑то ветки, вот протянул сук… Макс ухватился, подтянулся… добрался до папоротников… до корней… до елки… впрочем, нет, это, кажется, можжевельник.
Ху!!! Выбрался!
– И много тут таких болотин? – выливая из сапога воду, поинтересовался Максим.
– Много, дяденька. Почти целый лес.
– Как же ты прошел‑то?
– Мама тут все тропинки знает. Она у меня биолог.
– Учительница что ли?
– Нет, в заказнике работает.
– А… Тебя‑то самого как зовут.
– Димкой… А вас?
– А я Максим. Максим Андреевич. Можешь просто – дядя Макс. – Надев сапог, Тихомиров поднялся на ноги и настороженно прислушался. – Ну, Димка, пошли что ли… Только осторожно… и постараемся не шуметь.
Хорошо бы вообще‑то добраться до машины. Если ее не прихватили местные ухари – вполне ведь могли отыскать. Не те мужики, так их староста, Микол, – он же в город двинул. Между прочим, болотами. Значит, не должен бы увидеть.
– Слышь, Димыч… ты там, в лесу, машину случайно не видел? Синий такой «логан».
– Не‑а, не видел… Дядя Макс, а я вон ту березу помню!
– Какую?
– Во‑он ту, корявую… Там еще надпись должна быть вырезана.
Оба беглеца, тяжело дыша, подбежали к дереву.
– Ну, вот она!
Максим усмехнулся, увидав давно, наверное, уже вырезанную надпись, можно сказать – классическую: «Витя + Маша = Любовь».
– Отсюда совсем недалеко до болота… я дорогу знаю. Может, покричать?
– Не! – испугался Макс. – Думаю, лучше не надо.
Они‑то не кричали. Кричали другие. Вернее сказать, другая:
– Дима‑а‑а‑а! Дима‑а‑а!!! ау‑у‑у!!!
– Мама! – радостно вскинулся мальчик. – Меня ищет… Мама! Мама! Я здесь!!!
И побежал на крик. И Максим – за ним следом.
Димкина мама оказалась симпатичной невысокой женщиной лет тридцати пяти, светленькой, с круглым приятным лицом и милой улыбкой.
– Здравствуйте, – вежливо кивнул Тихомиров. – А мы вот тут с вашим сыном заблудились немного. Кстати, вы тут нигде синий «рено» не видели?
– Синий? – Женщина улыбнулась. – Видела. Так это ваша машина. Здесь недалеко… только я вам покажу, как идти, – там кругом трясина.
– Ой, мама. – Мальчишка бросился матери на шею, обнял, прижался и зарыдал. – Мама… что там было… я тебе потом расскажу…
– Ну‑ну, не плачь… подумаешь, заблудился.
– Мама… там… там…
Успокоив ребенка, женщина – звали ее Валентиной – призывно махнула рукой:
– Идемте, Максим. Поищем вашу машину.
– Не тяжело с ягодами‑то? – Тихомиров кивнул на полное ведро брусники: – Давайте, я понесу…

* * *

Машина стояла там же, где и была оставлена, – на лесной дорожке, у лужи. И даже дверца была приоткрыта… Макс дернулся… Слава богу – ключи на месте.
– Садитесь, подвезу. Далеко вам?
– В Калинкино.
– Ох, ничего себе вы забрались – семь верст киселя хлебать!
– Так здесь – лесами, болотами – близко.

* * *

Нику он увидел у своего дома, когда, возвратившись из Калиновки, уже припарковал свой «рено». В маечке и дико коротких шортиках, в лаковых сапогах, с каким‑то сверкающим стразом в пупке – ну надо же так вызывающе вырядиться… Впрочем, эта девчонка так обычно и одевалась… естественно, после работы.
Всегда найдутся такие люди, которые будут соблюдать закон только тогда, когда их принуждают к этому силой. Суды, милиция, тюрьмы… сейчас в городе ничего этого не было, не было и закона, а было много желающих делать то, что хочется в данный момент.
Как раз в данный момент тройка подростков‑переростков явно хотела Нику! Максим видел, как, выбежав из‑за угла, двое парней схватили ее за руки, потащили в скверик, третий, воровато оглянувшись, подался за ними, шикнув на какого‑то подвернувшегося под ноги старичка.
Они не очень и прятались – еще издалека слышен был раздающийся из беседки гогот и крик:
– Смотри, Вован, какая соска! Я ж говорил клеевая… Ого, титьки какие… кле‑евые. Давай‑ка, снимем с нее штанишки… Ух ты, какая лапочка… Ам!
Девушка закричала, дико, страшно и, самое главное, безнадежно… Зачем было так одеваться‑то?
– Я… я первый!
– А че ты‑то? Я, между прочим, ее первым заприметил. Сморю – трется у подъезда такая киса…
Вероника снова вскрикнула.
– Эй, парни! – Максим подкинул на руке монтировку. – Отвалили бы по‑хорошему, а?
– Слышь, Вован, там какой‑то недоносок…
Высунувший наглую морду переросток тут же получил по сусалам. Правда, не монтировкой, Макс его пожалел, ударил кулаком, но сильно, так, что поганец отлетел к дальнему парапету беседки да так там и остался лежать, постанывая и запрокинув голову.
Опа! У второго сверкнул в руке нож… Макс не сомневался и не тратил времени на уговоры – ударил монтировкой по руке, так что подросток – длинный прыщавый парень с большим, похожим на лягушачий, ртом, этакий Гуинплен, – завыл, словно оборотень, и, выронив нож, опрометью бросился прочь, прижимая к груди правую руку.
Тот, что остался, тотчас же забился в угол, испуганно закрывая руками голову:
– Дяденька, не бейте… Я малолетка!
– А мне плевать, что ты малолетка.
Заскочив в беседку, Тихомиров двинул паскудника ногой. Тот завыл.
– А ну, давай вали отсюда…
Не говоря ни слова, сопленосец убег, бросив на произвол судьбы своего стонущего дружка.
– Привет, Ника. – Наклонившись, Максим галантно подал девушке руку. – Что же ты так одеваешься‑то, ма шери?
– Как это – так? – Вероника быстро застегнула шортики, прикрыла грудь задранной кверху майкой. – Обычно одеваюсь, как и всегда.
– Вот именно.
Девчонка, кстати, почему‑то не выглядела особо испуганной. Или просто быстро пришла в себя, увидев Макса.
– Я вообще‑то к тебе намылилась. Дай, думаю, зайду, давненько не виделись… К подъезду подошла, а тут эти… Вовремя ты подбежал, спасибо.
– Да не за что. – Максим подхватил девушку под руку. – Ты вообще где хоть обреталась‑то?
– Да везде. – Ника махнула рукою. – У родоков, у подружек зависала. Эдик, с работы, сказал, что можно не ходить. Случайно с ним встретилась…
– Понятно. Ну что, идем тогда? Угостимся чем сможем. У меня брусники немного есть, водка… Кстати, ты грибы жарить умеешь?
– А что там уметь‑то? Масла на сковородку плеснул… Ой, Макс, давай в магазин зайдем, вина купим… того, французского.
– Если есть, – хохотнул Тихомиров.
Вообще‑то вино в магазинах еще было, как и водка, и пиво – спиртное не расхватывали так, как муку и соль. Хотя, конечно, находились некоторые господа‑товарищи – били витрины, грабили…
Взяв вина, они поднялись к Максу.
– Ой, а у тебя ничего и не изменилось! – скинув сапожки, воскликнула гостья. – Ну, где твои грибы?
Грибами угостила та женщина, Валентина, как и брусникой, – Максим довез ее с сыном до самой Калиновки.
– Давай сначала отварить поставим. Спички где у тебя? А, у меня у самой зажигалка…
Ах, с какой сексуальностью Вероника возилась у плиты! Слава богу, газ еще был… интересно, надолго ли его хватит?
– Ах!
Не выдержав, Максим подкрался к гостье сзади и ухватил за талию:
– Ага, попалась!
Засыпав в кипящую воду грибы, девушка обернулась, подставила губы… Макс тут же принялся целовать их с таким жаром, будто не видел женщины по крайней мере два года!
– Подожди… – оторвалась Ника. – Посолить надо.
Снова повернулась к плите, потянулась к солонке…
Молодой человек, не тратя времени даром, живо стянул с девчонки шортики заодно с бельем… Погладил рукой животик и ниже… Задрал маечку…
Вероника довольно выгнулась… задергалась, застонала…
А на плите, из кастрюли, вдруг повалил дым, запахло паленым!
– Черт! Грибы упустили!
Со смехом они переложили грибы на сковородку, к картошке…
– Сливочного маслица хорошо бы добавить, – погладив девушку по спине, предложил Макс. – Так вкуснее будет.
Ника повела плечом:
– Знаю. У тебя электричество есть?
– Как когда… – Тихомиров пощелкал выключателем. – Сейчас вот, видишь, нету. Ничего, при свечках посидим – первый раз что ли?
Девушка повернулась:
– Вино‑то открой!
– О, да, а, ма шери… умм… – Макс присосался к девичьей груди, лаская языком упругий сосок.
– Ой, что ты делаешь, нахалюга? Грибы‑то кто будет жа… Ах… Ладно… помешаем потом… Ух, какой у тебя диван мягкий… Я раньше не замечала… не замечала… не…
Они угомонились, наверное, минут через двадцать, а то и много больше – грибы, кстати, не сгорели, а, наоборот, хорошо так поджарились, а картошка покрылась аппетитной корочкой.
– Ну? Выпьем же, наконец!
Вероника лично наполнила бокалы рубиновым искристым вином.
А Тихомиров в данный момент предпочел бы водку – после всего, сегодня случившегося, неплохо было б расслабиться… не вином же?
– Выпьем за любовь! – Ника подняла бокал и тут же поставила обратно на придвинутый к дивану журнальный столик. – Ты хлеба‑то принеси… ну, в смысле – галеты.
Галеты… конечно, галеты – свежего хлеба в городе давно уже не было.
Максим поднялся:
– Сейчас…
Заодно с галетами захватил и водку, початую бутылку «Хлебной»… Не хотелось бы ее с вином‑то мешать – от такого коктейля у Макса всегда были сильные головные боли. А не выпить вина неудобно… разве что пригубить… А лучше – девчонку отвлечь.
Молодой человек так и сделал – вбежал, растрепанный, в комнату, округлил глаза:
– Ой, Ника! Там, у магазина, такое! Выйди на балкон, посмотри.
Вероника всегда была девушкой любопытной. Вот и сейчас вскочила…
– Эй‑эй! – Макс тут же поднял бокал. – Чин‑чин!
Чокнулись.
Прихватив бокал с собой, Ника убежала:
– Ну, где там что? Что‑то ничего такого этакого не вижу.
– Лучше смотри!
Тихомиров быстро выплеснул вино в давно подаренную по какому‑то случаю вазу. Вышел на балкон – довольный. Зевнул:
– Видать, кончилось все уже… Пошли в комнату. Слышь, Ника. А можно я все‑таки водку буду? Ну, под картошку вино – как‑то…
– Да пей ты чего хочешь. Тебе спать, кстати, не хочется?
– Да часок вздремнул бы… А ты?
– А я пока посуду помою… Уж не сомневайся, ровно через час разбужу! – Вероника хищно ухмыльнулась.
Максим вытянулся на диване, накрывшись пледом, и действительно вскоре задремал – сказывалось полученное за день напряжение. Ничего конкретно ему не снилось – одна сплошная тьма, сияющая каким‑то пошлыми красными звездами.
А проснулся он сам… Ника не разбудила.
Темно уже было… и по квартире явно кто‑то ходил, подсвечивая фонариками. Макс хотел было тут же вскочить, но повременил, услыхав вдруг негромкий голос:
– Ничка, где у этого хмыря бабки‑то?
– В тумбочке под теликом посмотрите.
– Да смотрели уже – нет ничего.
– Тогда в книгах.
Вероника! Одетая, она стояла на пороге и деловито руководила каким‑то непонятными личностями, поигрывая на ладони… Максовой золотой цепочкой! Сука! Вытащила, видать, из кружки!
– В диване еще обычно прячут, – голос был подростковый, ломкий.
Ника усмехнулась:
– Так проверьте!
– А этот?
– А выкиньте! Нет, осторожненько переложите на пол.
– А не проснется?
– Ха! Я ему три таблетки всыпала. До утра будет храпеть, а то и больше.
– Ну ты молодец, Ничка!
Тихомиров похолодел: он сразу все понял. Ах, вот как, значит?
И как только незваные гости ухватили его за ноги, намереваясь стянуть с дивана, от всей души заехал одному пяткой в глаз…
– Уй‑а‑а‑а! – завопил тот…
Свет выпавшего фонарика выхватил из темноты большой лягушачий рот… Ага! Знакомая компания!
Вскочив, Максим ударил кулаком в зубы одному, второй убежал на кухню… А Ника?
А Ники в квартире уже не было! Лишь в распахнутую дверь тянуло с лестничной клетки холодом и затхлой мочой.
– А ну стоять, гоблины!
Ага, будут они дожидаться, как же! Один кинулся под ноги – сообразил, черт, – Максим споткнулся… Пока вставал, двое уже успели убежать… Но последнего он все‑таки прихватил, прижал в дверях:
– Ну, говори, сука! Убью!
– А что говорить‑то, дяденька? Все скажу, только отпустите.
В общем, он рассказал, что знал, и Тихомиров его отпустил – и в самом‑то деле, не убивать же?
Не первая это была квартирка. А бандой руководила Вероника – ушлой оказалась девочка, мигом сообразила, что в смутные времена не грех и поживиться, пошарить, где что плохо лежит. С работы почти всех обнесла – это уже потом Максим узнал, да вообще многих своих знакомых. Не просто так в квартирки проникала – с выдумкой. Вот как тут, во дворе, – здорово разыграла, артистка.
Что ж, вот она, оказывается, какая любовь‑то бывает, а в общем‑то – и была ли? Скорее уж – нет, чем да. Потому и переживать нечего, а цепочку золотую… да черт с ней, с цепочкой. В крайнем случае, если затянется все до зимы, найдется еще, что продать.
Ну Ника!!!

Глава 4
Осень

…Глазам не уследить за множеством козявок,
За всполохом людей в кореньях цепких сосен.

Раймон Кено. «Сосны, сосны и ели»

Осень в этом году выдалась дождливой, а солнышко из‑за проклятого тумана не светило в полную силу и не могло высушить грязь. Народ помаленьку приспосабливался к сложившейся ситуации, однако многие отчаялись – кто‑то вешался, кто‑то умирал с голоду, а кто‑то грабил, выметая из магазинов и складов остатки продуктов – муку, макароны, тушенку. Отбившаяся от рук молодежь начинала сколачивала лихие банды, экспроприировавшие продукты у «куркулей» – так они именовали хозяев огородиков и частных домишек. Бензин повсеместно закончился – машины начинали менять на велосипеды, пока давали одну за три, но пропорция имела явную тенденцию к увеличению. Магазинная торговля давно замерла, зато несказанно оживилась рыночная, опять таки меновая, бартерная.
Первого сентября родители по привычке отправили детей в школу… увы, учебный год продлился меньше недели – убедившись, что не получат за свой труд никакой платы, учителя обратились к собственным насущным нуждам. Заниматься благотворительностью в таких условиях – непозволительная роскошь.
То же самое творилось и с другими учреждениями, почти все частные фирмы закрылись, за отсутствием топлива встала и автобаза, лишь ТЭЦ, слава богу, еще дымила, исправно снабжая город электроэнергией. Почему – непонятно. То ли у директора была еще какая‑то совесть, то ли так – по привычке.
Максим, пока не сжег весь бензин, ездил на пригородные поля, раньше колхозные, а ныне принадлежавшие какому‑то акционерному обществу. Организовать охрану общество не сумело: сами же охранники начали воровать первыми – урожай вывозили машинами, за ними потянулись работники, затем и весь прочий люд, у кого хватало смелости, наглости и силы. Картошка, свекла, горох, не брезговали даже турнепсом – перед наступлением зимы все имело цену. В частных домах резко возрос спрос на домашних животных – свиней, коз, коров, все вдруг быстро вспомнили народную мудрость о том, что коровушка богатым не сделает, но и умереть не даст. А призрак голодной смерти уже маячил не так уж и далеко, хотя многие этого еще в полной мере не осознали.
Едва не ограбленный Тихомиров стал теперь осторожнее, сведя к минимуму случайные связи. Частенько, почти каждый день, навещал сестру – помогал с огородом, потом укрепил забор, пустив поверху колючую проволоку, несколько мотков которой Макс обменял на музыкальный центр. Бартер, естественно, происходил на рынке, разросшемся почти на два квартала. Пожалуй, сейчас там можно было приобрести все, особенно велик был спрос на резиновые сапоги и дешевые теплые вещи, брали также свечки, и фонарики, и – во множестве – батарейки, благо те стоили дешево – четыре штуки можно было легко выменять за пару морковин. А вот на сотовые телефоны, компьютеры, телевизоры и прочие подобные вещи спрос резко упал, как и на автозапчасти. Неожиданным дефицитом вдруг стали книги, причем самые разные. Скупив все на лотках и в магазинах, народишко с нехорошим прищуром начинал присматриваться к библиотекам.
Тихомиров, как и многие его знакомые, тоже приобрел привычку коротать вечера с книжкой, правда, пользовался пока своими собственными запасами и сейчас вот перечитывал Джойса. «Улисс» чем‑то напоминал ему все происходящее вокруг, иногда наталкивая на самые неожиданные мысли.
Каждый день Максим старался провести с пользой – что‑нибудь выменять, что‑то где‑то найти, погоня за продуктами занимала почти все его время, как, впрочем, и у всех. Он уже сделал солидный запасец тушенки, макарон и круп, пересыпав последние по пластиковым полуторалитровым бутылкам, которые сложил аккуратной поленницей у стены. Когда кончился бензин, перетащил в квартиру аккумулятор – машины сейчас грабили вовсе уж беззастенчиво: милиции нет, а в салоне каждую ночь спать не будешь. Брали, конечно, то, что неосторожно оставляли в бардачках и салонах, – запчасти были не нужны. Правда, молодежь куролесила и просто так, окончательно ошалев от полнейшей безнаказанности и скуки. Некоторые автовладельцы, правда, объединялись, выставляли патруль… выглядело все это глупо – ну кому, спрашивается, нужны сейчас эти красивые, но абсолютно бесполезные «ауди», «рено», «форды»?
Другое дело – велосипед! За последний месяц подорожали они страшно – за старый, еще советских времен, «Салют» без зазрения совести просили десять мешков картошки. Правда, ходили слухи, что кому‑то повезло купить велик просто за деньги… за бумажки, ныне годные лишь на то, чтобы оклеивать стены. Продукты! В них была сейчас вся сила.

* * *

В один из таких хмурых сентябрьских дней Максим возвращался домой от сестры. Приближался вечер, с желтого неба сыпал мелкой крупой дождик. В грязных темно‑коричневых лужах, дрожа, отражались лампочки уличных фонарей, горящие вполнакала. Спасибо энергетикам и за это – иначе сидели бы в полной тьме, как при царе Горохе. А ведь рано или поздно так и будет! Если ничего не изменится, если город так и останется в этом проклятом коконе.
Уже подходя к своему подъезду, Тихомиров увидел на стене написанное от руки объявление. Красным фломастером, крупно: «Люди, давайте объединяться!» И ниже, чуть мельче – «Кто не хочет превращаться в зверей, кому небезразлична судьба нашего города, наших детей и своя собственная…»
В общем, звали в библиотеку, где и должно было состояться собрание. Максим посмотрел на часы – до встречи оставалось полчаса… как раз хватит, чтобы неспешно дойти до библиотеки, хоть с кем‑нибудь пообщаться, а то дома уже хуже горькой редьки. Темные одинокие вечера, унылый Джойс… Черт с ним, с дождем, все равно, промок уже… Идти – по главным улицам… правда, потом – сквером, ну, там уже недолго.

* * *

Вечерело. Расталкивая шинами лужи, проносились по мокрому асфальту редкие велосипедисты. Собачники выгуливали своих питомцев, и чем больше и зубастее был зверь, тем уверенней чувствовал себя его хозяин. Кстати, резко возрос спрос на щенков собак крупных пород. Какая‑никакая – а все же защита.
Свернув с улицы в сквер, Макс прибавил шагу, стараясь поскорей миновать компанию подростков, расположившуюся под раскидистой кроной какого‑то большого дерева. Что там делали недоросли, черт его знает. То ли пили, то ли курили, то ли кололись. Последнее – вернее, уж больно тихо было, ни дурацкого смеха, ни чего такого прочего… Нет, вот!
– Оба, гляньте‑ка – девка!
Тихомиров замедлил шаг, хотя все его чувства прямо кричали: уходи! Уходи! Уходи скорее, не твое это дело…
Небольшая девчушка лет пятнадцати как раз остановилась под фонарем, слезла с велосипеда – что‑то у нее там сломалось, – вот дура, что же она, не видит, что ли, гопников? И место выбрала… встала, словно на подиуме, в короткой джинсовой юбочке, в маечке с открытым пупком – и как не холодно‑то в таком виде? Ладно – холодно, как не страшно?
– А ничего цаца!
Девчонка как раз наклонилась.
– Вот это да‑а‑а! Пошли, пацаны.
Сразу четверо – все, что сидели, – сорвались, подбежали, окружив несчастную жертву, словно стая волков.
– Девушка, девушка, а как вас зовут? – глумливо спросил кто‑то из гопоты, поддержанный таким же глумливым хохотом.
Девчонка наконец оглянулась:
– Наташа…
– Три рубля – и наша!
Беги, дура!!!
– Ой, мальчики, вы не поможете цепь натянуть?
И в самом деле – дура, тут и говорить нечего.
– Мы не только цепь, мы и тебя натянем…
Послышался визг…
Максим втянул голову в плечи и тут же нагнулся, подобрал с земли палку, развернулся… Пару‑тройку можно вырубить с ходу, тем более, что щадить гопников Макс вовсе не собирался – а следовательно, и удары не нужно было бы рассчитывать, тупо бить насмерть!
Ладно, еще посмотрим, кто кого!
Сжав палку в руке, молодой человек прибавил шагу… и вдруг…
Он даже не понял, откуда что взялось. Каким образом возникли здесь быстрые и ловкие тени…
Велосипедисты! Пятеро молодых людей на велосипедах, с бейсбольными битами, они выскочили из темноты ураганом…
Спрыгнули с великов… Удар! Удар! Удар!
И слабые вскрики гопников… теперь уже они превратились в жертв. И все быстро закончилось…
Вовремя, черт побери, появились здесь эти крепенькие парнишки.
– Здорово ты их зацепила, Наташка!
– Я же говорила, короткая юбочка действует безотказно. Особенно на таких сволочей.
– Ну вот, на четыре рожи в городе стало чище!
– Записку не забудьте! Что, теперь по домам? Или еще к Дому культуры прокатимся? Ты как, Наташка?
– Да я бы и прокатилась, чего ж!
Пожав плечами, девчонка уселась в седло, и велосипедисты вмиг растворились в желто‑зеленом мареве сквера.
Всего‑то минута прошла… или чуть больше.
Подойдя к поверженным гопникам, Максим наклонился: все четверо лежали с пробитыми головами и не дышали. Мертвые глаза испуганно таращились… нет, не в небо… а черт знает куда… кажется, прямо на Макса, которому вдруг стало не по себе от такой вот простоты велосипедистов. Да, конечно, с заполонившей весь город швалью нужно было как‑то бороться но вот так, убивать… весело и непринужденно. Просто детки на прогулку вышли, немножко поразмяться решили. И вон как хитро – с подсадной уткой.
Тихомиров быстро огляделся вокруг – пора было убираться отсюда. Хотя, с другой стороны, зачем спешить? Милиции‑то нету. Нет и закона, точнее, один закон – право сильного.
На груди гопника Макс увидел записку – листок стандартного формата А4 – с красными буквами – «Новый комсомол»…
Молодой человек покачал головой и ухмыльнулся: комсомольцы, мать вашу, скорей уж чистильщики.

* * *

В читальном зале библиотеки, располагавшемся в цокольном этаже добротного пятиэтажного дома, было тепло и уютно, как в старые добрые времена. Неярко горел свет, загадочно‑маняще поблескивали разноцветными переплетами книги, на стоящем в углу журнальном столике закипал чайник. Народу, правда, было мало – человек двадцать, и те в основном женщины, многие уже в возрасте. Ну, понятно – мужики больше заняты поиском пропитания, а тут уж каждый сам за себя.
– Добрый вечер, – войдя, кивнул Максим.
– Здравствуйте. Проходите, садитесь.
Тихомиров прошел к последнему столу, там и сел, как раз за двумя мужиками – единственными здесь представителями сильного пола.
– Ну, что? – Библиотекарша – грузная сорокалетняя дама, Максим ее знал и раньше – посмотрела на стенные часы. – Еще будем ждать или уже потихоньку начнем?
– Давайте уже начинать, Глафира Матвеевна, – подала голос веселенькая старушка – божий одуванчик с седыми кудряшками. – Думаю, народ к нам потянется, не сейчас, так позже. Вот вы, молодой человек. – Она вдруг обернулась к Максиму. – Вы откуда про нас узнали?
– Объявление на стенке прочел.
Сидящие перед ним мужики одновременно хмыкнули:
– И мы. На заборе.
Они были чем‑то похожи друг на друга, оба основательные, кряжистые. Один, чуть помладше, лет тридцати пяти, коротко стриженный, с круглым добродушным лицом и чуть приплюснутым носом, второй – постарше, где‑то уже к пятидесяти, тоже круглолицый, осанистый.
– Ну, давайте знакомиться, – радушно улыбнулась библиотекарша. – Мне легче – я вас многих знаю.
– Михаил, – встав, представился коротко стриженный. – Раньше работал на заводе, станочник… Сейчас – даже не знаю…
– А сейчас все так! – улыбнулась старушка. – Меня Софьей Евграфовной звать.
– Очень приятно. Григорий Петрович, – поднялся тот, что постарше. – Инженер.
Максим тоже представился в свою очередь, а вот из всех остальных, кроме мужиков и старушки, запомнил пару девчонок: одну мелкую и шуструю, словно мышка, бывшую продавщицу из салона сотовой связи – звали ее Галей, и вторую, дородную, с толстой русой косой – врача‑педиатра Агриппину. «Молодой специалист» – так она представилась, работала в поликлинике первый год, с весны только.
Потом, как все познакомились, библиотекарша предложила принять программу, да и вообще выработать план работы.
– Ну, конечно, конечно, – обернувшись, подмигнул Тихомирову Григорий Петрович, – уж как без плана‑то!
– Напрасно иронизируете, товарищи! – вскочила со своего места бабуля, Софья Евграфовна. – Как раз‑таки план нам сейчас и нужен. Сразу же хочу внести предложение – от лица нас, членов КПРФ, здесь нас не так уж и мало…
– Всего‑то три человека, – обернувшись, шепнул инженер.
– Вот что я надумала… то есть мы надумали и хотим предложить. – Старушка надела очки. – Разрешите зачитать, Глафира Матвеевна? – И, получив разрешение, продолжала: – Итак, во‑первых, возродить ДНД, надеюсь, никому не нужно объяснять, что это такое? Во‑вторых, немедленно, как можно скорее, вновь открыть школы, в‑третьих…
– Подождите, подождите, – замахав руками, поднялся Григорий Петрович. – Вот вы про школы сказали… А чем учителям платить? Вы полагаете, что кто‑то будет работать за так? Не уверен… совсем‑совсем не уверен…
– Так это… – Божий одуванчик осеклась, похоже, ее программа содержала лишь набор призывов и благих пожеланий, изложенных без всякого намека на материальную базу.
– С родителей нужно плату брать! – неожиданно пришла на помощь «шустрая мышка» Галя. – Хотят, чтоб их дети учились, а не болтались, – пусть платят. Не деньгами, конечно, продуктами…
– Дельная мысль! – одобрительно кивнул Григорий Петрович. – Думаю, хотя бы несколько классов откроем.
– Ну, вот видите?! – Софья Евграфовна обрадованно закивала. – Не все так уж и невыполнимо.
– И еще насчет рекламы скажу, – продолжила «мышка». – Мало кто о нас знает.
– Вот это – точно! Манифест надо писать!
– Ага, манифест… А где разместим? Ни радио, ни Интернета нету… даже газет!
– Кстати, о газетах, – откашлявшись, поднялся Максим. – Обязательно нужно издавать газету. Некий информационный бюллетень, где были бы все новости, а то без информации ну просто труба! Никто ничего ни про что толком не знает, одни слухи кругом… Распространять можно на рынке, да и так – по заборам да стендам вешать. Распечатаем на принтере… у многих есть, у многих еще краска не кончилась, да и бумага, думаю, найдется… А электричество пока, слава богу, есть…
– Правильно! Правильно сказано! Вот прямо сейчас и выберем редколлегию… Кто – «за»?
– Я насчет электричества, – вновь встал Григорий Петрович. – Давно уже хотел сказать. Я инженер, энергетик, как раз на ТЭЦ и работаю. Мы ее запустили, как все это началось, на свой страх и риск запустили…
– Молодцы!!!
– Так вот, топлива осталось на пару дней!
После этих слов гробовая тишина вдруг повисла в зале, даже стало слышно, как билась об оконное стекло последняя осенняя муха.
– Это плохая новость, – потеребив небольшую шкиперскую бородку, неожиданно улыбнулся инженер. – Но есть, господа мои, и хорошая. Один из котлов мы переделали под дрова. А леса у нас много, нужно только его спилить и доставить… Кстати, и на котельную тоже, ведь скоро холода. У кого есть какие‑нибудь предложения по лесу?
– Я так понимаю – нужны лесовозы и пилы? – поднял голову Михаил.
Григорий Петрович кивнул:
– Именно!
– Есть у меня пара знакомых… но этого, наверное, мало будет…
– Ничего, Миша, нам бы только начать!
Договорились встретиться послезавтра, здесь же, в библиотеке, как раз по поводу лесовозов. Идея казалась вполне осуществимой, в городе многие занимались не совсем законным лесным промыслом, их так и называли – «лесовики». Были в этой среде знакомые и у Макса, вернее, не столько у него, сколько у Эдика, водителя из фирмы.

* * *

На следующий день Тихомиров к нему и отправился, благо Эдик жил неподалеку, всего в двух кварталах. И, слава богу, оказался дома.
– Да, есть один человек… – Водитель прищурился. – Леха Трушин, может, слыхал?
– Точило что ли? – удивленно переспросил Макс.
Конечно, об этом деятеле он был наслышан. «Лесовик», не из самых, конечно, крутых, но и не мелкий, штук пять лесовозов у него должно было бы найтись…
– Дело не в лесовозах – в горючем, – резонно охолонул его Эдик. – Оно теперь на вес золота. Впрочем, у Лехи вроде была заначка, но… Я тебе этого не говорил!
– Понял… Так где мне этого Леху найти?
– А нигде! Он чужих не любит… Лучше я сам с ним перетру… через знакомых. Для электростанции, говоришь, дровишки?
– Да… И еще – для котельной.

* * *

А с одним лесовозом все же срослось! Правда, Михаил предупредил, что горючего мало – всего на три ездки, да еще пилы…
– Ничего! – обрадованно выкрикнул инженер. – Нам бы только бревнышки спилить, привезти, а уж там электропилой разделаем!
Лесовозом – обычным «Уралом» с фискарсом – управлял Миша, в кабину забрались и Григорий Петрович с Тихомировым. Имелось две бензопилы «Штиль», но опыт работы с ними был только у Михаила с инженером, Максим уж напросился так – побыть на подхвате. Да, Григорий Петрович еще прихватил дробовик.
Делянку долго не искали, выбрались на загородное шоссе да свернули к Светлому озеру – Миша, где пилить, знал. Проехав по лесу километра три, остановил лесовоз:
– Вот тут, у края дороги, и будем. Трактора‑то нет – на своем горбу не утащим.
Пилить оказалось не так уж и сложно, требовалась всего лишь определенная сноровка, и Максим довольно быстро наловчился, тем более с такими опытными наставниками. Дело шло быстро. Спилили одну сосенку, другую, третью… Аккуратно укладывали на обочине, Михаил профессионально орудовал фискарсом – любо‑дорого посмотреть.
И так продолжалось, наверное, около часа…
А потом прозвучали выстрелы!
И Михаил свалился в грязь, зажав руку и скрючившись…
Вот этого не предусмотрели! А надо было.
Макс бросился к упавшему, приподнял:
– Миш, как ты?
– Руку задело… Больно, блин! Ой… и, кажется, ногу…
– Сейчас… сейчас, сейчас…
– Стоять!!!
Снова полоснул выстрел!
– Подняли руки и выстроились вдоль машины! Эй, вы оба! Оглохли?
Максим обернулся на крик:
– Да не может он подняться – ранен!
– Тогда ты вставай!
Тихомиров медленно поднял руки увидев выходящих из лесу старых знакомых – старосту Микола и его подручных – кудлатого бугая Мишку, худосочного подростка Васятку и еще какого‑то хмурого парня. Все четверо сжимали в руках ружья.
– А мы‑то и думаем: кто это наш лес пилит? – нехорошо ухмыльнулся староста.
– Дядько Микол, – неожиданно предложил бугай. – А может, валить их? На хрен они нам сдались – возни только…
– А и верно! Начинай, Васятка!
Парень поднял ружье…
Прозвучал выстрел.
Васятка, схватившись за грудь, улетел в кусты и захрипел… Все остальные тут же попрятались, выпалив почем зря по машине.
– Давай сюда, Максим, – с дробовиком в руках выглянул из‑за колеса Григорий Петрович. – Мишку тащи… я прикрою.
За машиной и затаились, инженер быстро и ловко перезарядил дробовик. Похвастал:
– Я ж охотник. Люблю это дело… Погодь‑ка…
Он вскинул ружье к плечу, прицелился и плавно потянул спуск…
Выстрел прозвучал как‑то неожиданно, Максим даже вздрогнул… А за деревьями вскрикнули:
– Суки!
Видать, энергетик снова в кого‑то попал.
– Попал, попал, не сомневайся! Вряд ли наповал, но точно – ранил. Того, бугая.
– Ну, ты даешь, Петрович!
– Все, суки, кранты вам! – яростно закричал из‑за кустов Микол.
Хлобыстнули выстрелы. С кабины посыпались осколки стекла…
– В белый свет палят, – ухмыльнулся инженер. – Как в копеечку! Ничего, справимся, зарядов хватит.
Бабах!!!
С противным шипением вырвался воздух из шины.
– Сволочи! – выругался Макс. – Не дадут на машине уйти… придется пешком.
Петрович покачал головой:
– Пешком не уйдем – тут болота. А дорогу они, если не дураки, перекроют. И нас рано или поздно достанут – обойдут… Интересно, это местные так балуют?
– Кто же еще‑то? – хмыкнул Максим.
– Тогда совсем плохо. Могут и подмогу позвать. Ишь как взбеленились – за лес‑то! Вот что, Максим, тут, лесными тропками, до Калиновки недалече, там у меня приятель, Петренко, ну и мужички найдутся… Беги, скажи, пусть ружья хватают да сюда!
Тихомиров покачал головой:
– Нет уж, я вас с Мишкой одних не оставлю!
– Тогда точно сгинем, – зло прошептал инженер. – Я б и сам пошел… был бы помоложе, а так, увы, не сдюжу. – Он неожиданно улыбнулся. – Да и с ружьишком я ловчей обращаюсь, нет?
Пришлось согласиться – похоже, и правда другого выхода не было. Вражины затихарились, больше не кричали… видать, и впрямь один побежал за подмогой, а другой перекрыл дорогу. Залег где‑нибудь в кустах с двустволочкой – пройди‑ка, попробуй!
Не тратя времени даром, Макс скатился вниз, в заросшую папоротниками ложбинку. Осмотрелся, осторожно поднялся на ноги.
– Левого края держись, – обернувшись, посоветовал Петрович. – Ну, а где ров пожарный увидишь – по рву. Тебе главное – на шоссе выйти, а там – по лесной дорожке.
– Понял. – Тихомиров махнул рукой. – Ну, не поминайте лихом…
Ужом проскользнув меж елками, он быстро зашагал по узенькой, усыпанной желтыми листьями тропке, а минут через двадцать, когда под ногами зачавкало, выломал подходящую слегу – пробовать дорогу.
Как и советовал инженер, Максим старался держаться левой стороны, пробрался краем болотины, потом, завидев гать, ткнул слегой осторожно ступил… Вроде бы можно пройти, да и Петрович предупредил бы, если б трясина была совсем уж непроходимой…
Один шаг… второй… третий…
Да, все‑таки можно идти… осторожненько… осторожненько… еще шажочек… во‑он, впереди – сосенки, а значит, сухость… немножко уже осталось, совсем чуть чуть… оп‑па!!!
Молодой человек сделал длинный прыжок… и провалился в трясину по пояс. Тут же упал на живот, подгребая под себя ряску и вообще все, что попадалось под руку, – на этот раз помочь ему было некому. Вот так вот… в трясину… не брезгуя… и – под себя, под себя, под себя…
Сердце бешено колотилось в груди, и в висках в унисон с ним стучала кровь, дыхания не хватало, и, казалось, вот‑вот, сейчас, легкие просто взорвутся, наполнившись зеленовато‑коричневой болотной слизью. И кто его, Максима Андреевича Тихомирова, найдет здесь, в трясине? Никто и никогда.
Плыть! Грести! Все – под себя… что это там за палка? И палку! Зашипела… уползла… Никакая это не палка – змея! Змея… так она вроде по трясине не ползает? Значит, там… Господи! Да чуть‑чуть же! Только руку протянуть… о‑оп! Есть! Ухватился за какую‑то корягу… подтянулся… еще, еще… выбрался! Господи… выбрался… как хорошо‑то!
С пару минут отдышавшись, Максим обнаружил, что оставил в болоте оба сапога и запоздало пожалел, что не надел кроссовки – уж те так просто с ног бы не свалились. Что ж, придется дальше идти босиком – обувных бутиков поблизости не наблюдалось. Да в общем‑то не так уж и холодно, чай, не зима.
Закатав джинсы, Тихомиров стер с одежды грязь клочком травы – уж как сумел, да и не трава это оказалась, а те самые цветы, разноцветные цветики‑семицветики… надо же, цвели еще! – и быстро зашагал дальше, теперь уж по краю противопожарного рва. И минут через двадцать уже вышел к шоссе… правда, почему‑то оно оказалось неасфальтированным, хотя и широким, этакой вполне ухоженной и проезжей грунтовкой.
Максим даже услышал быстро приближающийся шум двигателя, однако выбраться на шоссе не успел – увидел лишь быстро промелькнувший автобус, кажется «Львовец», старый еще, с округлой мордой. Да уж, кто бы мог подумать, что такое старье еще ездит! Впрочем, удивительно уже то, что вообще здесь хоть кто‑то проехал. Откуда, интересно, бензин?
Ладно, некогда сейчас – в Калиновку нужно спешить.
Максим выбежал на шоссе… и едва успел отскочить в сторону, чуть было не попав под колеса сверкающей двадцать первой «Волги», вылетевшей из‑за поворота. Ее водитель – какой‑то усач в серой, надвинутой на глаза кепке – и бровью не повел, словно бы вообще перед собой никого не видел.
Встав, Макс отряхнул пыль и сплюнул. Однако, разъездились. Может, бензин в городе появился? Или… или вообще – все?
Ну да! Он поднял голову.
Тумана‑то нет! Синее небо! И солнце! И сверкающие серебром паутинки, несомые легким ветерком, и треугольнички птичьих стай, потянувшихся к далекому югу… Осень…
А в Калиновку, между прочим, все равно надо спешить. В любом случае! Где же тут повертка‑то? И, черт побери, куда делся асфальт? Может, это вообще не та дорога?
Максим быстро зашагал к повороту, за которым обнаружилась обычная автобусная остановка, сложенная из светло‑серых бетонных плит, разукрашенных какими‑то росписями в стиле раннего Пикассо. Как водится, росписи были сделаны углем – посреди залитой потрескавшимся асфальтом платформы виднелись остатки кострища, рядом с которым, на лавочке, сидели двое парней лет по шестнадцати и, лениво переговариваясь, пили вино. Прямо из бутылки, из горлышка. Кажется, красное.
Тихомиров похлопал глазами – неужели бордо?
К левой стенке остановочного павильона был небрежно привален… то ли мотоцикл, то ли мопед – странный такой аппарат, красный, с одним глушителем и привязанным вместо седла поролоном. На крышке бардачка – или как он там правильно именовался? – имелась надпись: «Минск».
– Вот ты, Кольша, где брюки заказывал?
– В городе, в ателье.
– И сколько вышло?
– Да как обычно, пять семьдесят – индпошив!
– Дороговато… Ниче – после армии себе такие же закажу! На, пей… заешь вот ириской… Эх, не надо нам было «Кавказ» брать. Лучше б «Яблочного» взяли, по рубль две.
Юные алкоголики выглядели странно – Макс это заметил вот только сейчас. Нечесаные длинные патлы с падающими прямо на глаза челками, ремни с огромными бляхами, кричаще‑цветастые рубашки с выпущенными поверх одинаковых синих пиджаков воротниками. Один был в сапогах с отворотами, второй – в малиновых, неимоверной ширины, клешах.
Очень подозрительные парни, такие вряд ли помогут. Впрочем, прятаться уже поздно… хотя… Начинающие алконавты игнорировали господина Тихомирова совершенно! Вот как будто его вообще здесь не было.
Максим на это отнюдь не обиделся – сразу за остановкой увидал вдруг синий указатель с большими белыми буквами: «Калиновка – 3 км».
И душа сразу возрадовалось – значит, правильно шел! Не тратя времени на парней, молодой человек с самым независимым видом прошел мимо павильона – увлеченные свои делом алкоголики и бровью не повели – и, повернув на лесную дорогу, резко ускорил шаг, почти побежал, так что минут через двадцать впереди, за деревьями, показались домишки Калиновки. Вот и клуб… Ха! Открыт что ли? И кому понадобилось? Черт… а его уже и покрасить успели, в приятный такой, светло‑салатовый цвет.
Так… Срочно найти Петренко! Вот у этих пацанов и спросить!
На крыльце клуба, прямо на перилах, сидели двое мальчишек, тоже длинноволосые – один в рваных трениках и тельняшке, второй в шортах и завязанной на пупе рубашке с большим отложным воротником. Тот, что в тельняшке, бренчал на гитаре, второй старательно орал песню:
– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним!

* * *

Проходя мимо стенда Максим обалдело взглянул на рукописную афишу, завлекавшую молодежь на «Танцевальный вечер. Цена билета – 30 коп. Играет ВИА».
Наверное, для тех, кому за тридцать…
– Эй, пацаны! Где мне тут Петренко найти? Ну, энергетика бывшего.
Ноль внимания, фунт презрения!
Парни как музицировали, так и продолжали этим заниматься, только что песню сменили на другую, лирическую:
– Где‑то багульник на сопках цветет, кедры вонзаются в не‑е‑ебо…
– Эй, багульники, я к вам обращаюсь! – Выкрикнув, Тихомиров с возмущением схватил певца за воротник рубашки… Точнее, только попытался схватить – ничего не вышло!
Максим повторил попытку и, размахнувшись, отвесил вообще не реагирующему на него пацану смачный такой подзатыльник…
И едва не упал с крыльца! Рука его без всякой задержки прошла сквозь голову мальчишки! И даже – сквозь деревянную, поддерживающую крышу крыльца колонну!
Что за черт?!
Обескураженно покачав головой, Макс поводил перед лицами подростков ладонью, попытался дернуть их за волосы… все тщетно. Не реагировали. Да и он сам не мог ничего поделать…
Глюки пошли…
Молодой человек не знал, что и думать.
Выходит, все это ему только казалось? Эти парни, клуб, афиша… Наваждение! Галлюцинация! Морок!
Ха! Так и те двое, на остановке, вот почему они его не видели, как и эти…
Господи, что же делать‑то, как быть? По всему выходит – надо обратно к болотине возвращаться. Ведь, похоже, там все началось… Там! Ну да – на цветочной полянке! Где цветики‑семицветики… В них, несомненно, в них все дело!
Максим со всех ног бросился к лесу… пересек шоссе – юных пьяниц, кстати, уже на остановке не было, видать, уехали…
Вот и лесная тропа, вот и болотина… полянка с цветами… вот они – цветики‑семицветики!
Схватить… горстью… И в болото, в болото… вот, прямо в трясину… чуть не нырнуть!
Эх, только бы потом вылезти…
Максим вылез, выбрался и так, как был, босиком – снова побежал к шоссе, то и дело поглядывая на желтое небо… если оно вдруг станет синим – ясно, опять не туда.
Нет… не посинело. Такое же и осталось – желтое. И шоссе – с потрескавшимся асфальтом… оно! Родное!
На шоссе у обочины стояли два лесовоза «Сису» и, рядом с ними, черный навороченный джип, кажется «тойота‑лендкрузер»… Может, добросят до Калиновки? Времени‑то почти не осталось, наверное, уже пристрелили там, в лесу, всех – и раненного Мишу, и Петровича.
– Эй, парень, куда бежишь? – В джипе открылась дверь.
– В Калиновку… Не подбросите?
– Нет… не по пути нам. Слышь, ты здесь, в лесу, мужиков с «Уралом» не видел?
Максим недоверчиво хлопнул глазами – неужели это… Ну точно – лесовозы, джип…
– Вам Эдик Кузькин сказал, да?
– Ну да, Эдик. – Сидевший в джипе молодой человек казался ненамного старше Макса… Вполне респектабельный, в черном костюме, с приличной дрогой стрижкой… Но глаза… это были усталые глаза много чего повидавшего старика!
– Вы – Алексей? Алексей Трушин?
– Допустим.
– Так это же мы… мы с вами договаривались! Насчет леса в ТЭЦ!
– А, ну садись тогда. – Без лишних проволочек Трушин махнул рукой. – Садись, садись… показывай дорогу – едем!
– Там это… осложнения могут быть.
– Осложнений не боись – уладим.

* * *

Они явились вовремя – яростно отстреливающегося Петровича уже взяли в кольцо.
– Не жалей, братцы, дроби! – целясь, орал староста Микол. – А лесовоз потом к нам отгоним.
– Я вам отгоню…
Взяв с заднего сиденья «калашников», Трушин передернул затвор и пальнул короткой очередью…
– Лежать, твари!
Услышав автоматную очередь и углядев вышедших из джипа решительных молодых людей в черном, «твари» опрометью бросились врассыпную. Кому повезло – тот убежал. А леса для ТЭЦ привезли. Три лесовоза.

Глава 5
Гришка Гнус и Валька Лошадь

Надежда хрупкая, кого я призывал,
Опять ко мне летит…

Поль Верлен

– Ты?! – Девушка округлила заплаканные глаза и едва не захлопнула дверь.
Максим тоже остановился на пороге в недоумении – вот уж кого не ждал встретить! Потом улыбнулся:
– Может, пустишь? Ты не думай, я не по своей воле… Вот мандат!
Порывшись в карманах, нежданный визитер вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, развернул, протянул…
– Тихомиров Максим Андреевич… Полномочный представитель Комитета управления. Надо же, еще и печать! – усмехнувшись, Олеся кивнула. – Ну, проходи, чего встал?
Да, это была именно она, Олеся, бывшая подружка Макса, с которой он расстался с полгода назад по… по разным причинам.
В коротком, красном с золотыми драконами халатике, она и сейчас, с осунувшимся от свалившихся несчастий лицом, выглядела на все сто – волнистые темно‑каштановые волосы, карие выразительные глаза, фигура, грудь – не большая и не маленькая, в самый раз…
Олеся… Наверное, Максим зря с ней порвал, впрочем, тут, скорей, было обоюдное: Тихомиров любил свободу, а Олеся хотела от их отношений большего. На том и расстались, и Макс спутался с Никой – уж той совершенно ничего от него не было нужно, разумеется, кроме секса и денег. Или – сначала денег, а уж потом – секса. Сука! Не Олеся – Ника.
– Не думал, что это ты… – Сняв обувь, Максим прошел в комнату и уселся на мягкий, обитый зеленым велюром диван, очень‑очень знакомый, волнующий, так и хотелось спросить: а помнишь?
– Кофе будешь?
– А у тебя есть? Ой… ничего, что на «ты»?
– Да ладно, не заедайся. Нам в школе недавно по пачке выдали. Растворимый, конечно, но…
– Ну надо же, – покачал головой гость. – Олеся Иванова… Я про тебя и не… Что, выходит, ты в школу пошла?
– А куда больше? Садов‑огородов‑дач у меня, как ты знаешь, нет, родителей тоже, любовника не завела – так что кормить некому. – Девушка включила чайник. – Увидела объявление – да и пошла физику преподавать, я ж в политехе, если помнишь, учусь… училась.
– Да, помню. – Максим улыбнулся и, почувствовав некоторые угрызения совести, спросил: – На жизнь‑то хватает?
Олеся пожала плечами:
– Более‑менее. С голоду пока не умираю – и ладно. Наоборот – вон какая фигура!
Девушка натянула халатик… Да‑а, фигура у нее всегда была что надо!
– Что ты, что ты, – замахав руками, воскликнул гость. – Ты это… поосторожней, а то ведь сейчас ка‑ак брошусь!
– И не побрезгуешь?
Олеся неожиданно отвернулась, а потом и вообще убежала в ванную. Наверное, плакать… Правда, быстро вернулась – поставила на столик две чашки кофе и сухо кивнула:
– Ну, спрашивайте, Максим Андреевич. Раз уж вы не так просто пришли… раз уж вы теперь при мандате… Кофе‑то пейте. Вот только сахара, извините, нет.
– Спасибо… Олеся… ммм… отчество запамятовал…
– Еще бы! Ивановна я. Иванова Олеся Ивановна. Хочешь спросить, как все было?
Девушка заметно нервничала, снова перейдя на «ты», что и понятно…
Уселась напротив визитера в кресло, обхватила себя руками за плечи, поежилась, набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в холодную воду:
– В общем, началось все, как всегда, с тех двоих новеньких. Восьмой класс у нас небольшой, всего‑то семь человек, но эти, как пришли, сразу стали мутить воду по всей школе.
– Постой, постой, – перебил Макс. – Что значит – мутить?
– Ну, как тебе сказать? Себя в школе вспомни. Только прибавь злобу и полную уверенность в собственной безнаказанности. В общем, злые шутки шутили – они ведь переростки, деревенские, в восьмом классе детям сейчас по тринадцать, а этим – пятнадцать, если не больше… ну, десятый не потянули, их и сунули в восьмой. Родители – куркули, заплатили щедро – две телеги картошки привезли, еще и морковь, и свекла. В общем, взяли этих…
– Так что они делали‑то?
– Срывали уроки, задирали всех, били – в общем, многие родители даже своих детей отказались в школу водить.
– Ну, и выгнали бы придурков. В чем проблема‑то?
– Ага, выгнали… А продукты? Директор их уже все раздал да еще кровельщикам заплатил – за ремонт крыши. Хоть как‑то подлатали. В общем, взяла эта парочка под контроль всю школы, банду свою сколотили и… ты знаешь, вдруг как‑то стали меньше выпендриваться, словно подсказал им кто или, наоборот, приказал. Даже вести себя стали более‑менее прилично, но это, конечно, на людях…
– Ну, хоть так, – отхлебнув из чашки, кивнул гость.
– Вот и мы тоже так вот решили: пусть хоть так. Думали даже, исправились… И вот вчера…
Олеся закашлялась, потом вдруг резко тряхнула головой, словно отгоняла какой‑то морок:
– У тебя закурить нет?
– Увы. – Максим с сожалением развел руками. – Уж третий месяц как бросил.
– Смотри‑ка… А мне тебя никак не уговорить было. Это кто ж так подействовал?
– Сам! Не веришь?
Олеся усмехнулась – за время разговора она так и не притронулась к кофе.
– В общем, они – ну, те двое – ко мне очень хорошо относились… ну, по сравнению с другими. Уроки не срывали, особо не шумели, даже домашние задания делали… скорее всего, списывали, конечно. А вот вчера… Подожди, на кухню схожу… может, завалялась где сигаретка?
По всему видно было, что разговор давался девушке нелегко… еще бы. Хорошо хоть она вообще сейчас разговаривала, держала себя в руках.
– Ты представляешь – нашла! – Усевшись обратно в кресло, Олеся щелкнула зажигалкой – этого добра еще продавалось много, – закурила. – А вчера ко мне подошла одна девочка из восьмого… Пожаловалась, мол, боится она домой идти – пристают. Я и предложила ее проводить, да там вообще – по Советской – днем людно. Ну вот, проводила девочку, пошла к себе… иду, иду, как вдруг… – Девушка стряхнула пепел в блюдце. – Я даже не поняла сперва, откуда они и взялись. Выскочили из‑за угла, схватили, затащили в подвал, а там… Господи, какие у них руки липкие! Мне даже не страшно было – противно. Нож к горлу приставили, привязали к каким‑то батареям, блузку расстегнули, лифчик… начали лапать, ржать… потом один стал джинсы стаскивать. Кричать я не могла – ножа боялась, но тут… В общем, заорала так, что, кажется, остатки стекол из окон повылетали. И, знаешь, тут вдруг каким‑то смрадом повеяло, чьи‑то шаги раздались, осторожные такие, тяжелые… Эти оба сразу вскочили, побежали – туда, где шаги… А в подвал как раз заглянул кто‑то… прохожие… молодые парни… развязали, успокоили… мне стыдно было, мерзко. До сих пор в себя прийти не могу…
Олеся замолкла, нервно докуривая сигарету. И тут в дверь позвонили. Настойчиво так, требовательно.
Макс поднял глаза:
– Ты кого‑то ждешь?
– Да нет… Открыть?
– Открой. Может, по делу. Не бойся, если что – я рядом!
Молодой человек затаился за углом. Слышно было, как девушка подошла к двери, постояла, открыла…
– Да тут нет никого! Ой… Господи!
Максим рывком выскочил в коридор, едва не споткнувшись об аккуратно поставленные у порога мешки.
Олеся с удивлением обернулась:
– Интересно, что это?
– Мне самому интересно. Ого, тут записка… – Тихомиров наклонился к мешку. – Уважаемая Олеся Ивановна… Тебе!
– Ну‑ка дай…
Девушка быстро прочла послание и, возмущенно хмыкнув, протянула листок Максиму:
– Нет, ну каковы нахалы?!
– «Уважаемая Олеся Ивановна, – вслух прочитал гость. – Извиняемся за наших оболтусов, вот компенсация, ее вам хватит надолго. В школу мы их больше не отправим, работайте спокойно и постарайтесь забыть это недоразумение…»
– Недоразумение – ну и подберут же словечко! А если б не те парни, прохожие?
– Так это, похоже, компенсация… Ага, «будем поддерживать вас и дальше, только постарайтесь все забыть и не вспоминать никогда!» Хм, последняя фраза подчеркнута – «забыть и не вспоминать никогда».
– Да пошли они – нужна мне их помощь!
– А вот тут ты не права, ма шери, – приложив палец к губам, Максим перешел на шепот. – Ну‑ка подвинься…
– Что ты делаешь! Не надо мне никакой их помощи!
Не обращая внимания на крики, Тихомиров быстро затащил мешки в прихожую и, захлопнув дверь, принялся деловито рассматривать неожиданный подарок.
– Тут – свекла… тут – картошечка… десять банок тушенки… а здесь – ого! – сало! Ты богатая женщина!
– Брось! И вообще…
– Тсс!!! – Максим взял Олесю за плечи. – Я, конечно, понимаю, ты у нас девушка гордая, но… кроме всего прочего, тебя не настораживает последняя фраза? Забыть и не вспоминать никогда. А если ты не забудешь?
– Обойдусь без этих подачек!
– Нет, милая, боюсь, здесь не о подачках речь – дело куда хуже! Они – те люди, кто стоит за твоим двумя гоблинами, – явно всполошились. И мне, честно говоря, не очень понятно, почему они тебя вообще не убили?
Олеся хлопнула ресницами:
– Убили? Что ты такое несешь, Макс?!
– Наверное, потому, что тогда уж явно начали бы разбираться… директор или наш Комитет… – усевшись в кресло, Тихомиров рассуждал вслух. – Значит, они не хотят никаких разбирательств. Даже гоблинов своих из школы убрали – все условия создали Олесе Ивановне. Зачем? А чтоб не заговорила, не вспомнила… Вряд ли они догадались, что Комитет уже послал к тебе человека – меня. Слишком уж быстро! А если бы они тебя убили или ты пропала бы – тогда, скорее всего, стали бы искать, разбираться… есть кому – и они об этом прекрасно знают.
– Да кто они‑то? – упав в кресло, с возмущением воскликнула девушка.
Макс заложил руки за голову и потянулся:
– Если б я знал, ма шери, если б я знал… Подвал! Конечно же – подвал! Вероятно, они что‑то там прячут… ты говорила про какой‑то запах?
– Ну да. Сильный такой смрад. Но его поначалу не было… или я просто внимания не обратила.

* * *

Директор школы – дебелая женщина лет пятидесяти – ничего нового к тому, что уже узнал Макс, не добавила. Да, приняла в октябре двоих деревенских… Вели себя не очень? Так они все не очень. Родители, кстати, их забрали… нет, не сами – приезжал тут один человек, сказал, что староста из их деревни. Лютово называется… или как‑то так.
– Староста? А как он выглядел?
– Да никак. Обычный такой мужичок, седоватый, крепенький. А взгляд такой… неприятный. Словно бы нечеловеческий… да.
Староста… Не тот ли это староста… не старый ли знакомый? Как теперь узнать? Парни‑то в школе вряд ли еще покажутся. А может, они с кем‑то общались, дружили?
– Общались – да, – сухо кивнула директор. – А вот насчет дружбы – так это вряд ли. Но вообще поспрашивайте у учителей.
Тихомиров так и сделал, пользуясь предоставленной ему властью, только начал не с учителей – с ребят. Случайно углядел бежавшего по коридору мальчишку – в темном пиджачке, аккуратно стриженного, в очочках, этакого Знайку.
– Бонжур, Денис. Не пробегай мимо!
– Бонжур… Ой, здрасьте, дядя Максим. Давно вас не видел!
– И я тебя…
Эх, были когда‑то благословенные времена, захаживал Макс в русско‑французское общество, на курсы. И Денис Лезнов тоже там обретался. Было, было когда‑то такое время. И не так уж давно.
– Побазарим?
Денис улыбнулся:
– Легко!
– Где бы нам присесть?
– А пойдемте на третий этаж – там никто не учится, а в коридоре парты составлены.

* * *

Денис тоже не рассказал ничего существенного, разве что добавил, что оба гоблина обожали пугать малышей.
– Страсти какие‑то рассказывали… Про трехглазых монстров.
– Про трехглазых?
Макс тут же вспомнил цветики‑семицветики, странную деревню с частоколом, вой и ужасную трехглазую морду!
– А что конкретно рассказывали‑то?
– Да ничего конкретного, – отмахнулся мальчишка. – Так, пугали… Мол, не будешь приносить каждый день дань – отдадим тебя монстрам.

* * *

Трехглазые монстры…
Выйдя из школы, молодой человек взглянул на часы и в задумчивости отправился в библиотеку – члены Комитета договорились по возможности собираться каждый день, докладывать о выполнении поручений, делиться мнением, планировать.
– Привет, Максим Андреевич! Что такой задумчивый?
Верхом на шикарном велосипеде, сверкающем никелем и лаком, Тихомирова обогнал Леха Трушин – местный «авторитетный бизнесмен», тоже с недавних пор входивший в Комитет управления. Мотивировал свое желание тем, что «достал уже весь этот бардак!».
По поручению Комитета Трушин теперь организовывал народную дружину – патрулировали школы, людные места, рынки.
– Хочу кое‑чем поделиться. – Леха слез с велосипеда и зашагал рядом с Максом, придерживая белый пластиковый пакет с каким‑то длинным свертком. – На одном рыночке, у Дома культуры, мясом начали торговать, между прочим – свежим. Но не целиком – тушами, – а всякими там обрезками, ребрами… Я бы даже сказал, объедками.
– Ну, коров да свиней многие держат.
– Так‑то оно так… – Трушин недоверчиво покачал головой. – Я, конечно, не специалист, но… Ты не знаешь, кто у нас в Комитете в анатомии разбирается?
– Не знаю… впрочем, постой! Так Агриппина же врач!
– Это та, что с косой? – уточнил Леха.
– Ну да.
– А не знаешь, будет она сегодня?
– Должна бы быть… А что?
– Так… Хочу ей показать кое‑что, как специалисту.

* * *

Агриппина оказалась на месте – сидела за столом, весело о чем‑то болтая с «мышонком» Галей и Глафирой Матвеевной, заведующей.
– Нам бы с ней уединиться, – обернувшись, шепнул Трушин. – Не хочется зря пугать…
– Сейчас…
Макс, на правах доброго знакомого, чмокнул в щеки всех женщин, Агриппине же шепнул:
– Отойдем во‑он за тот стеллажик.
– Ой, ой, – с улыбкой покачала головой Глафира Матвеевна. – Вечно у вас какие‑то секреты…
– Ну? – Поправив косу, женщина насмешливо взглянула на обоих. – Чего вам?
Трушин достал из пакета сверток, развернул. Пахнуло запахом несвежего мяса…
– Как вы думаете, что это?
– А тут и думать нечего, – напряженно усмехнулась Агриппина. – Берцовая человеческая кость!

* * *

Макс с Трушиным выследили продавца – неприметного мужичонку в старом прохудившееся ватнике и кирзовых сапогах, этакого бомжарика. Трушин предложил сразу его прижать, но Максим настоял на своем – аккуратненько проследить, откуда он это мясо берет.
– Понимаешь, Алексей, мы просто… ну, словно бы гуляем, разговариваем, за ним потихоньку пойдем, так вот, незаметненько.
– Ага, незаметненько – да меня в этом городке каждая собака знает!
– Тем более! Этому бомжу и в голову не придет, что такой человек, как ты, за ним следить станет!
– Может, ребят на всякий случай вызвать?
– Да не стоит. – Тихомиров махнул рукой. – Что мы, вдвоем с ним не справимся что ли?
Так и пошли, вроде бы по своим делам.
Бомжарик, закончив торговать, прикупил здесь же, на лотках, три фуфырика одеколона «Саша» и, довольный, зашагал куда‑то в район старого города. Тускло – вполнакала, через один – горели фонари, электроэнергию экономили, львиная ее часть уходила на функционирование водозабора. День выдался хороший, и вечер тоже – тихий, спокойный, без давно надоевшего дождя и ветра.
– Знаешь, я много над этим думал, – на ходу делился своими мыслями Трушин. – Ну, над всем, что произошло. Уж обсуждали… и с женой, и с дочками, с сыном приемным – он у меня умница. Ленка, жена, между прочим, тоже не дура – кандидат технических наук, а сын Денис – круглый отличник, между прочим, еще и по‑французски говорит, как я по‑русски…
Тихомиров удивленно вскинул глаза:
– Денис Лезнов – твой пасынок что ли?!
– Ну да. А ты его откуда знаешь?
– Вместе в одном обществе состоим.
– А… Так вот, мы поговорили и пришли к выводу: все это с адронным коллайдером как‑то связано. Вот сам вспомни тот день, когда все навернулось! О чем тогда все говорили? Что в Интернете писали? Вспомни страшилки‑то!
– Ну да. – Максим кивнул. – Только Григорий Петрович говорит: ерунда все это.
– Да Петрович старый просто, и что такое коллайдер – толком не понимает.
– А ты понимаешь?
– Конечно! Я ж на физмате учился… правда, только три курса закончил, но все‑таки. В нем, в нем все дело, понимаешь, элементарные частицы ускорились больше, чем нужно, – вот и пожалуйста, вот и все!
– А что же это у нас‑то только? Именно в нашем городе! Где мы, а где коллайдер?
Трушин резко замедлил шаг и, посмотрев собеседнику прямо в глаза, тихо сказал:
– А откуда ты знаешь, что это – только у нас? Может, нам, наоборот, еще повезло.
– Ну ты и скажешь… – Максим рассеянно остановился. – Это ж значит, что же… навсегда что ли?
– Может быть… А может, и нет, никто ведь ничего толком не знает. Но, считаю, всегда нужно готовиться к худшему – весной произвести земельный кадастр, запланировать, что где посеять, фермы открыть – тушенка‑то скоро закончится, да и вообще – всех продуктовых запасов вряд ли до весны хватит… Черт! Упустим ведь сейчас упыря этого! Ты беги, а я поехал!
Прыгнув в седло, Трушин закрутил педали, тормознув где‑то на повороте, у старой вербы.
Тихомиров еле догнал, сердце так и стучало и, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди.
– Исчез, гад, – тихо сообщил «лесовик». – Во‑он в тех домишках скрылся.
Домишки, на которые он указывал, представляли собой скопище самого гнусного вида трущоб, в большинстве своем деревянных, но были и кирпичные – одноэтажные бараки на две‑четыре семьи. В оконце одного из бараков вдруг вспыхнул свет… свеча или керосиновая лампа – электричество там было отключено за неуплату еще в спокойные времена, которые теперь, наверное, следовало бы именовать доисторическими.
Переглянувшись, напарники спрятали велосипед у забора и, стараясь не шуметь, вошли во двор через распахнутую настежь калитку. Дрожащий оранжевый свет, падающий из окна барака, выхватывал из быстро сгустившейся тьмы брошенные на землю доски, картофельные ящики, какие‑то полусгнившие корзинки, ведра – следовало сильно постараться, чтобы не зацепить весь этот хлам.
Не зацепили, прошли, поднялись по широкому крыльцу в темные сени. В сенях пахло каким‑то варевом… Мясной похлебкой!
– Их там двое всего – я в окно видел, – негромко сказал в темноту Трушин. – Ну что… будем брать?
– Будем! – Решившись наконец на активные действия, Максим дернул за дверную ручку…
Дверь распахнулась, явив напарникам скудное обиталище бомжей – грязный, заплеванный пол, потолок, черный от копоти, покрытые старыми газетами стол и плиту в самом углу. На плите стоял котелок, в котором булькало какое‑то варево. Рядом копошилось какое‑то создание в лохмотьях и с давно не чесанными, сбившимися в колтун волосами. Похоже, что женщина.
Сам бомжарик сидел тут же, за столом, и, нетерпеливо поглядывая на плиту, разбавлял разлитый по двум жестяным кружкам одеколон водицей, наливая ее из небольшого пластикового ведерка с веревочной ручкой.
– Ну, хлеб‑соль, хозяева! – опершись на дверной косяк, громко произнес Трушин. – Что, человечинку жрете?
Сидевший за столом бомж выронил ведерко и с испугу принялся громко икать. Его подруга – или кто там она ему была? – обернулась… Максим попятился: такой Бабы‑яги ему еще никогда не приходилось лицезреть вот так вот – нос к носу. Страшное морщинистое лицо – скорее даже, рожа – было покрыто каким‑то гнойными волдырями и струпьями, левый глаз заплыл от синяка и, похоже, ни черта уже не видел, правый же, не мигая, смотрел на незваных гостей.
– Чаво пришли? – грубо поинтересовалось страшилище. – Чаво надо?
– Человечинку, говорю, варишь? – подойдя ближе, с угрозой спросил «лесовик».
– Ну и варю. Тебе‑то что? – Баба‑яга, казалось, ничуть не удивилась. – Мяско‑то всякий любит.
– Откуда взяла, тварь?!
Трушин, видать, хотел схватить бабищу за шиворот, но побрезговал, и рука его повисла в воздухе.
– Он принес. – Ягуша тотчас же показала на бомжа. – Второю неделю уже таскает.
Максим сплюнул:
– Каннибалы вы гребаные! А ну, гнус, говори, откуда человечину взял? Говори, иначе башку отвинтим! Ну!
Нырнувший было под стол бомжарик неохотно вылез обратно и, подслеповато щурясь, уставился на гостей:
– Там, в подвале, много его, мяса‑то… Я и не знал, что оно человечье… Вижу – обрезки… вот и взял.
– На рынке еще торговал, черт! Брали у тебя мяско‑то?
– А как же!
– Ну все. – Словно задыхаясь от нехватки воздуха, Трушин рванул воротник рубахи. – Если не покажешь подвал, тут тебе и конец, понял?
– Как не понять… Покажу, покажу, а как же! Счас, вот только один глоточек…
– Я тебе покажу глоточек! – «Лесовик» могучим пинком сбил бомжа с лавки. – А ну давай, гнус, веди!
– Идемте, идемте… – заканючил бомжарик. – Тут недалеко, рядом…

* * *

Рядом‑то рядом – но шагать пришлось два квартала. Миновали микрорайон, старую кочегарку, заброшенное здание военкомата, подошли к двухэтажной новостройке – будущей почте.
– Здесь, – показал рукой бомжик. – Вон он, подвал. Проводить али сами дойдете?
– Нет уж, иди. Да не вздумай бежать – достанем! – Трушин погрозил кулаком.
Подвал как подвал, в меру захламленный, в меру грязный, с расписанными разными непристойностями стенами. По всему, летом, в теплые времена, здесь тусовались девиантные подростки, но сейчас для них уже было холодновато. Лучи двух карманных фонариков не могли сразу обшарить все обширное помещение.
– И где тут мясо? – тихо поинтересовался Макс.
– А вон тут, у стеночки, завсегда появляется, – охотно пояснил бомж. – В бумажных мешках… ну, есть такие большие.
Лучи фонарей скрестились в указанном направлении, и Максим невольно поежился, рассмотрев бурое, неопределенной конфигурации пятно. Скорее всего – не врал бомжарик. Да и с чего бы ему врать?
– И когда ты за ним обычно приходишь? – негромко поинтересовался Трушин.
– Обычно к утру. Ну, как рассветет – вот так и иду. И сразу на рынок.
– Молоде‑е‑ец. – «Лесовик» возмущенно свистнул.
– Хорошо вы свистите, – тут же подольстился бомж. – Душевно! Я тоже так вот умею… вот…
Он тоже свистнул, несколько раз подряд, и похвалился:
– Ишь, не хуже, чем у вас получается.
– Сиди уж… Ну, что? – Тихомиров обернулся к напарнику. – Будем ждать… или к утру нагрянем?
– Да уж, подождем, коли пришли. – «Лесовик» пожал плечами…
И тут вдруг откуда‑то снизу послышался какой‑то шум, совершенно необъяснимый и ни на что не похожий… даже и не сказать…
– Что там такое, Макс?!
Лучи фонариков скрестились, как шпаги…
И тотчас же пахнуло смрадом, точно разрыли могильник!
– Ма‑а‑акс!!!
Что‑то жуткое вырвалось вдруг из темноты и утробно завыло! Огромная, больше двух метров, фигура, покрытая шерстью, когтистые лапы, оскаленная зубастая пасть… И три красных, пылающих лютой злобой глаза!
Вву‑ухх!!! Чудовище махнуло лапой, словно песчинку, отбрасывая рванувшегося было к выходу «лесовика»… Макс подобрал какую‑то палку, тут же переломившуюся под исполинской силы ударом.
Максим отпрыгнул к стене – чудовище зорко наблюдало за ним своими яростно пылающими глазами и, кажется, ухмылялось…
Потом вдруг подпрыгнуло ближе и, ухватив Макса за горло, подняло в воздух, раскрыв ужасную смердящую пасть…
И тут грянул выстрел. Потом – сразу – еще один. И еще, еще, еще…
Гнусный монстр взвыл, дернулся…
Тихомиров почувствовал, как ослабла хватка, и вот уже полетел на пол… А мерзкое трехглазое чудище, завывая, скрылось во тьме!
– Ма‑акс… ты жив? – Трушин подобрал упавший фонарик.
Максим передернул плечами и застонал:
– Да вроде бы…
– Сейчас! Помогу подняться… Та‑ак… Да! Шею он тебе поцара‑а‑апал!
– Хорошо – голову не откусил! – Тихомиров устало уселся на пол. – Пойдем‑ка скорее отсюда, а?
– Пойдем, конечно, пойдем… вот, обопрись на руку… Говорил же – пацанов надо было взять!
– Ага… толку тут от них, хотя… Выстрелил ты вовремя, спасибо!
Трушин немного помолчал и признался:
– Представляешь, как эту страхолюдь увидел, поначалу совсем про волыну забыл! Что это было, а?
– А черт его… Но, похоже, их деревню я уже видел…
– Да ты что?
– Подожди… потом в подробностях расскажу.
Выйдя на улицу, оба долго не могли отдышаться, а когда пришли наконец в себя, медленно зашагали к горящим огонькам микрорайона.
– Слышь… А наш друг, бомжарик‑то, где? – вдруг поинтересовался Трушин. – Чудище, что ли, сожрало? Или сбежал?
– Скорее второе. – Максим хохотнул и сразу осекся. – Леша!!! Так ведь это он чудище‑то и позвал!
– Кто? – недоуменно вытаращился «лесовик». – Бомж этот?
– Именно! Помнишь, он свистел зачем‑то? Я вот теперь и понял – зачем. Кстати, ты первый свистеть начал… забыл хорошую пословицу про свист и деньги.
– Нет, не может быть, хотя… – Трушин задумчиво почесал голову. – В общем, надо нам с этим бомжиком еще повидаться!
– Ага, так он и будет нас ждать.
– Ничего, зашлю бойцов к той ягуше…
Тускло светили фонари, уютно горел свет в окнах панельных девятиэтажек, озабоченные матери звали с балконов детей.
– Мишка! Давай домой, оболтус!
– Ну мама, ну еще чуть‑чуть…
– Я сказала домой, живо!
– Са‑ша! Домо‑о‑й!
Все напоминало те самые времена, которые уже, наверное, пристало называть «старыми добрыми». Времена до того, как…

* * *

Трушин, конечно, послал своих «бойцов», но, как те ни били ягушу, ничего толкового не добились – бомжик как в воду канул. Правда, имя его удалось узнать, вполне подходящее такое погоняло – Гришка Гнус. Но где его теперь искать? А очень похоже – это и был кончик. Кончик одной весьма интересной и жутковатой ниточки, которая еще неизвестно куда могла привести.

* * *

– Артем! – это имя Тихомиров внезапно вспомнил ночью. Сидоров Артем Иваныч, опер, тот самый, с кем познакомились как‑то на АЗС. Артем теперь возглавлял один из отрядов ДНД, у Трушина… И Максим встретился с ним уже днем.
– Гришка Гнус? – Опер ностальгически улыбнулся. – Как же, знаю. И сожительницу его, Вальку Лошадь, тоже знал. Впрочем, она многим сожительница.
– Ну ты и скажешь – Лошадь, – пошутил Максим. – Скорее уж – Баба‑яга.
– Раньше‑то она в теле была, это сейчас сдулась. Мясо, говоришь, человечье едят? Так они и раньше… Я вот еще когда участковым был – случай помню. Эта Валька Лошадь как раз у меня на учете стояла и квартирка ее – притон – на Советской, в бараке. Так вот, как‑то раз эта Валька забеременела, неизвестно уж, от кого, да и родила. Ребенок ей, естественно, на фиг не нужен был – тогда за детей не платили, несколько раз она его подкидывала – то к гороно, то к больнице – оба раза неудачно, возвращали… Вроде бы и смирилась и вдруг… Соседи у нее бдительные были, соколицы сталинские – через какое‑то время сигнализировали: у Вальки, мол, ребенок рожен, а тихо – ни крику никакого, ни писку. Проверьте‑ка, мол, дорогой товарищ участковый милиционер, я то есть. Ну, что делать? Взял ребят на опорнике, пошли проверять – там, у Вальки‑то, очередной шалман… Ну, мы вошли, всех аккуратно построили… смотрю: мать честная! А на столе‑то – холодец!
Лошадь всю жизнь побиралась – откуда мясо? Знаешь, а незадолго до того поросят кто‑то покрал у фермеров, вот мы и обрадовались: сейчас вот‑вот кражу поднимем, в сводке отметимся, как раз к десятому ноября дело шло – тут бы и премию… Короче, давай к Вальке: куда, тварюга такая, краденых поросят дела?
А один сержантик наш, он потом в ЭКО перевелся, холодильничек углядел в углу… старенький такой. Взглядом показал – вот, мол, где поросята… Открываем дверцу, а там… да, голова на тарелочке… Только не поросячья, вполне человеческая такая голова, младенческая…
– Господи! – Тихомиров перекрестился. – Да не может такого быть!
– Может, Макс, может. Вот было же! Короче, Валька Лошадь сынка своего родного на холодец пустила. Двойная выгода – и ребенок спать не мешает, и есть чем собутыльников угостить. То‑то они там и гуляли… правда, потом, узнав, Вальке морду набили.
– Да уж. – Максим качнул головой. – История…
– Так я к чему ее рассказал‑то? Там, среди гостей Валькиных, и Гришка Гнус был. Не один, с марухой своей тогдашней – Ленкой Аптекаршей. Я вот и думаю: может, он и сейчас у нее залег? Адрес я знаю…

* * *

На это раз не рисковали, в дом ворвались втроем – Макс, опер и Трушин. Да еще дээндэшников прихватили, но те на улице ждали.
Гришка Гнус там и оказался – у марухи своей. Маруха где‑то шлялась, а Гришка сидел себе преспокойно на скрипучем диванчике да попивал чаек…
Чашка так в угол и покатилась!
Нет, его не били… Даже не пугали. Просто сели у столика и значительно так посмотрели… Гришка все и рассказал. Дескать, как‑то ночевал в том подвале с одним знакомым, и вот так же задрожало все, чудище трехглазое появилось, приятеля завалило, а Гришку в живых оставило, мало того – браслетик золотой подарило и сказало, чтоб еще приводил людишек… лучше всего тех, кого искать не будут. Вот он и приводил…
– Не своей волей, господа хорошие, боялся я его очень!
– Сказало? – удивленно переспросил Трушин. – Оно что же, чудище это, по‑русски говорить умеет?
– Не совсем чисто, так… Но понять можно…
Гришка вдруг захрипел и, схватившись за грудь, повалился на пол.
– Полундра‑а‑а! – почему‑то на флотский манер заорал «лесовик».
И было отчего орать – в Гришкиной груди, пронзив бедолагу насквозь, торчала длинная увесистая стрела.
– Через форточку подстрелили, – осторожно выглядывая в окно, произнес Макс. – Во‑он с той крыши…
Оп!
Висевшая под потолком тусклая лампочка вдруг замигала и погасла. А где‑то неподалеку вдруг прогремел гулкий взрыв…
– Станцию рванули… – тихо произнес Трушин. – Теперь все. Амба!

Глава 6
Зима

Вот грустная картина!
О, разве ты не страждешь,
Когда все так печально?

Поль Верлен. «Упавшая наземь любовь»

Вот с этого момента в городке и начался самый настоящий кошмар. Не стало электричества, в многоэтажках перестал работать водопровод, отключилось отопление. Многие, у кого были родственники или хорошие знакомые в частных домах, – перебрались к ним, хотя бы на зиму. Переселяясь, увозили на санках все самое ценное из своих брошенных, никому уже не нужных квартир – некоторые волокли даже телевизоры, все никак не могли осознать, что это давно уже просто мусор.
Несмотря на ДНД – весьма, кстати, малочисленную, – резко активизировались мародеры: сбиваясь в свирепые шайки, они вскрывали опустевшие квартиры в надежде хоть чем‑нибудь поживиться… Напрасные хлопоты! Продукты никто не бросал, да и вообще запасы консервов повсеместно подходили к концу, начинался самый настоящий голод.
Тихомиров еще по осени очень удачно обменял свой «рено» на печку‑буржуйку, которые с приближением холодов принялись делать и продавать какие‑то умельцы. С дровами пока особых проблем не было – лес рядом, да и в запущенных городских скверах хватало сухих деревьев – пили, руби, не ленись. Пила у Макса имелась – ножовка, пока управлялся и ею.
Еще спасало то, что начало зимы выдалось почти по‑весеннему теплым, днем даже иногда шли дожди, но вот по ночам все же подмораживало, и в нетопленой квартире пришлось бы совсем худо.
В один из таких дней Максим вновь отправился к сестре, он вообще навещал ее довольно часто, уж куда чаще, чем раньше, в «старые добрые времена». Хмурые низкие тучи затянули желтое небо, падал мокрый снег. Укрываясь от ветра, молодой человек поднял воротник, надвинул на самые глаза вязаную спортивную шапку, отвернулся… И уперся глазами в заклеенный рукописными объявлениями забор.
«Сдам комнату в своем доме с печью красивой молодой девушке, можно – двум. Оплата натурой».
«Сдается баня, теплая, желательно девушкам».
«Требуется прислуга, оплата – обед и тепло».
Тихомиров вздохнул: как бы ему самому не пришлось в прислуги наняться, вот так же вот – за еду и тепло! Да ладно ему, он‑то мужик, по крайней мере уж дровами‑то себя обеспечить способен, а вот одинокие женщины – им‑то как быть?
«Требуются танцовщицы в новый мужской клуб. Без интима. Теплое жилье, еда».
Ого! Мужские клубы кто‑то открывает – кому война, а кому мать родна! Без интима? Верится что‑то слабо. Условия, однако, хорошие – еда, тепло… многие девчонки польстятся.
«Кастинг с 11 до 17 ч…»
Надо же, кастинг!
«По адресу – ул. Советская, д. 49 (старый Дом культуры), в фойе. Там же недорого продают кирпичи хорошего качества».
Здорово – девушки и кирпичи в одном флаконе.

* * *

Двоюродная сестрица встретила Макса радостно, не удержалась, похвасталась: сын Игорь вместе с друзьями ходили на какие‑то заброшенные склады, принесли по полмешка гороху и подсолнечных семечек, сегодня вот с утра пошли снова.
– Может, зря его оболтусом обзывала? – Настя улыбнулась и смахнула упавшую на лоб челку. – Ишь, добытчик вырос. Хотя… в наших условиях все добытчики. И когда только все это кончится? Наверное, никогда.
Вздохнув, кузина угостила гостя чаем, точнее сказать – отваром из смородинового листа. Листья эти котировались на рынке наравне с луковицами и пучками моркови.
На крыльце послышались шаги, потом тоненький детский голосок. Дверь открылась, и в дом вошла молодая светловолосая женщина, ведя за руку очаровательную девчушку лет трех.
– Мама, мама, смотри, дядя пришел!
– Это Лена – подруга моя. Лена – это мой братец Максим.
– Очень приятно.
– И мне.
– Пойду‑ка ее уложу. – Лена кивнула на дочку. – Капризничает – совсем сегодня не выспалась.
Она ушла в дальнюю комнату, осторожно прикрыв за собой дверь.
– Мать‑одиночка, – шепотом пояснила кузина. – Мы работали вместе, она в микрорайоне живет… сам знаешь, как там сейчас. Вот и приютила – ну совсем некуда девчонке податься! Знаешь, мы с ней свитера вяжем, варежки – шерсть у меня осталась. Вчера на базаре обменяли два свитера на пачку соли – ты представляешь? Хорошая соль, артемовская. Целая пачка за два свитера! Всего!
– Да уж, повезло вам.
Хмыкнув, Максим справился насчет погреба – может быть, углубить его, обшить досками?
– Думаю, обойдемся пока и так. – Настя махнула рукой. – Не так уж много у нас и продуктов, да и поздновато уже что‑то с ним делать. Вот ближе к лету – другое дело. – Она оглянулась на дверь и снова понизила голос: – Ленка‑то стесняется у меня жить, приживалкой себя чувствует, все хочет на какую‑нибудь работу устроиться. Говорит, уже присмотрела.
– Вот как? Присмотрела? А где?
– Да не рассказывала – говорит, чтоб не сглазить. С подружкой собрались вместе сегодня идти… вот, скоро уже.
– Поня‑атно. – Максим кивнул и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Объявление интересное сегодня видел: в старом ДК кирпичи дешево продают. Может, взять?
– А пожалуй! – подумав, согласилась сестрица. – В бане бы печь чуток подновить – там бы и жить можно было… Слышь, Максик, давай‑ка переселяйся к нам, зима длинная – все веселее! Ну правда, что там тебе одному?
– Так у меня буржуйка! – негромко рассмеялся гость. – И дровишек пока хватает.
– Ой, надо же – буржуйка! – Настя скривила губы. – Потому она и буржуйка, что дров немерено ест. Никаких запасов не хватит!
– Да ла‑а‑адно!
Насчет буржуйки Тихомиров, конечно, вполне был согласен с кузиной, как и насчет баньки… Только вот не хотелось без особой нужды никого стеснять, да и вообще – он давно уже привык жить один… ну, почти один… и от своих привычек пока отказываться не собирался.
Поднялся, надел шапку:
– Ну, так я возьму тачку‑то?
– Там, у бани, стоит. Да, постой‑ка. – Настя убежала в комнату, за занавеску, и вернулась с сеткой лука и тремя тысячными купюрами. – Вот, возьми на кирпичи. Может, принимают там еще деньги‑то?
– Ой, Настя. – Тихомиров отмахнулся. – Да найдется у меня, чем заплатить.
У него и в самом деле было – десять вполне еще годных пальчиковых батареек и два китайских будильника.
– Нет, все ж ты возьми, – обиженно настаивала сестрица.
Максим взял несколько луковиц, рассовал по карманам, от денег же отказался: кому они сейчас нужны?
И, взяв стоявшую у баньки тачку, пошел. Тачка катилась хорошо, ходко, правда, поначалу все время застревала в грязи, но недолго – как вышел на асфальт, дело пошло куда как легче.
Дождик кончился, желтое небо посветлело, позолотилось даже от лучей зимнего солнышка. Подняв голову, Тихомиров неожиданно для себя ощутил вдруг страшную тоску по обыкновенному синему небу, по яркому сиянию солнышка, уже давно прятавшегося за ненавистной желтой пеленой. Казалось, все бы сейчас отдал за синее небо…
Кстати, синее небо он видел как‑то по осени, в том странном мороке, в Калиновке, куда случайно забрел из болот. Максим не раз уже обсуждал этот случай с тем же Трушиным, с Агриппиной, с Галей и прочими членами Комитета… кстати, все более выпускавшего из своих рук любое правление. Какой тут к черту Комитет? Когда в домах ни воды, ни тепла, ни света… За редким исключением, сейчас каждый предпочитал выживать сам по себе, в одиночку.
Григорий Петрович, инженер, кстати, высказал по этому поводу одну идею. Дескать, Максим попал в некое отражение того мира, что существовал лет тридцать‑сорок назад, – судя по песням, по мотоциклу «Минск», да по всему прочему. И привели в это отражение цветики‑семицветики – странные цветы… Кстати, как и тогда, на Светлом озере, с Никой…
И трехглазый монстр – он ведь оттуда, из морока, он ведь как‑то сюда проник… Правда, слава богу, с тех самых пор больше о трехглазых не слышали. Может, потому что плохо слушали? Да и кто сейчас вел статистику пропавших и погибших?
Тихомиров рассказал тогда в Комитете все, что знал об этих трехглазых… К сожалению, знал он не так уж и много. Но видел их деревню – круглые, крытые еловыми лапами хижины с частоколом. Раз так, значит, эти монстры – никакие не обезьяны, а хоть и свирепые, но весьма разумные существа, а значит, способны на любую каверзу. Осознавать это было не очень‑то приятно, и Максим почему‑то предчувствовал, что с трехглазыми возникнет еще немало проблем. Уж коли эти жуткие монстры почувствовали вкус к человеческому мясу!
И еще проблемы периодически возникали с людьми старосты Микола. Правда, и о них давненько уже не было слышно – наверное, потому что никто больше не тревожил их куркульскую деревню…
Григорий Петрович, кстати, пропал – после взрыва на ТЭЦ его никто не видел, как и его коллег. И это было крайне подозрительно! По этому поводу члены Комитета и договорились собраться в самое ближайшее время – Тихомиров лично всех обошел, кого отыскал, конечно. Трушина, кстати, так и не нашел – в квартире его не было, особнячок на окраине тоже казался пустым. Работала бы школа, спросил бы про него Дениса, а так…
Уже сворачивая к клубу, Максим неожиданно нос к носу столкнулся с бывшим своим работником Эдиком – парень вел за руль старый велосипед с привязанными к раме досками.
Увидев бывшего начальника, обрадованно улыбнулся:
– Ого! Макс! Сколько лет, сколько зим?
Постояли, поговорили, так, ни о чем – Эдик давно уже переселился на окраину, к теще, и вопросы тепло‑ и водоснабжения мало его волновали.
– Да! – Уже попрощавшись, парень вдруг обернулся: – Ты Трушина помнишь, ну, Точило?
– Ну! А что такое?
– Дом его на той неделе сожгли – дотла!
– Да ты что?!
Вот это была новость!
– И что Трушин? А семья его?
– Не знаю. – Эдик пожал плечами. – Может, сгорели, а может… Кто что говорит. Вообще‑то Леха не фраер картонный, чтобы себя палить позволить, но… – Молодой человек зачем‑то оглянулся и понизил голос. – Пацанов его валить начали! Почти все уже на том свете… Кого зарезали, кого пристрелили. Ой, чувствую, что‑то нехорошее в городке нашем творится!
– А ты знаешь, Эдик, я давно это заметил.

* * *

Простившись со старым знакомым, Тихомиров медленно покатил тачку к клубу, переваривая только что услышанную новость. Да уж, подозрительные времена настали, прямо сказать – невеселые. Сначала ТЭЦ, Петрович с коллегами, потом вот – Трушин… Словно бы кто‑то специально выбивает всех, кто представляет собой хоть какую‑то силу. Если так, то следующий на очереди – он, Максим Андреевич Тихомиров. И – Комитет, само собой.
Макс тряхнул головой, словно отгоняя навязчивые нехорошие мысли. Может, все случившееся – это просто трагическая случайность, каких в жизни не так уж и мало. Тем более – в этой жизни.

* * *

– По сколько кирпичики?
Затащив тачку в холл, чтоб не украли, Тихомиров сразу же углядел торговавшего коричневыми огнеупорными кирпичами одутловатого дядьку, вислоусого, с красным приплюснутым носом и в ватнике. Кажется, Макс его знавал и раньше, в старые времена этот усач держал магазин то ли «Метиз», то ли «Строитель» – в общем, что‑то подобное. Что же тогда в магазине не торгует? Ах да… все торговые точки там остались, в новом городе, за туманом, на том берегу.
– Сколько хотите за два десятка? – Подойдя ближе, Максим щелкнул по кирпичу ногтем.
Усач улыбнулся:
– Дорого не возьму. Пять батареек.
– Пальчиковых? – зачем‑то уточнил Тихомиров и тут же полез в карман. – Вот!
Продавец вытащил из кармана фонарик, по очереди вставил батарейки, проверил – лампочка горела ярко и ровно.
Максим улыбнулся:
– Так можно грузить?
– Ой, уважаемый. – Усач вдруг сконфузился. – Это‑то я уже продал – сейчас заберут. Вот, просили оставить. Но ты не переживай, сейчас еще подвезут, две подводы. Подождешь минут двадцать, ну, может, с полчасика?
– Да уж подожду, куда деваться? Только ты за тачкой присмотри, ладно?
– О чем разговор?!

* * *

Махнув рукой, Тихомиров от нечего делать принялся бродить по фойе, рассматривая старые фотографии: ансамбль баянистов, танцоры, рок‑группа… Рядом с фотографиями на стене мелом было крупно выведено: «Кастинг». Нарисованная стрелочка указывала на широкую, ведущую на второй этаж лестницу, возле которой ошивался молодой хлыщ с редкими прилизанными волосами, в черном пиджаке и белой рубашке с красным пижонским галстуком.
– Вы куда, молодой человек? – Едва Макс поставил ногу на ступеньку, хлыщ рванулся наперерез. – Хотите посмотреть кастинг?
– Даже не знаю… А что, нельзя?
– Почему же нельзя? Как раз можно. Только… – Молодой человек пошевелил руками и слащаво ухмыльнулся.
– Ах да…
Тихомиров, конечно, не стал бы глазеть на кастинг за плату, но как раз в этот момент, поняв глаза, увидал наверху знакомую девушку – ту самую Лену, мать‑одиночку… Так вот о какой работе та говорила! Наверное, все‑таки не стоит… не стоит….
– Этого хватит? – Тихомиров вытащил из кармана луковицу.
– Вполне. – Хлыщ доброжелательно улыбнулся и, препроводив луковицу в стоявшую рядом с ним картонную коробку, в которой уже валялось полкочана капусты, несколько морковин и батарейки, галантно вытянул руку. – Прошу вас, уважаемый господин. Уверен, вы не пожалеете!

* * *

Поднявшись на второй этаж, Максим не обнаружил там своей знакомой, и, пожав плечами, прошел в небольшой, мест на пятьдесят, зальчик. Кроме него там уже было человек двадцать зевак, в том числе подростки, шумной компанией занявшие середину первого ряда.
Тихомиров покачал головой: да уж, культурно‑массовое мероприятие – кастинг! Впрочем, других развлечений в городке сейчас не было.
– Здравствуйте, уважаемые друзья. – На сцене, в дрожащем свете свечей, заодно выполняющих и функцию обогревателей, появился кругленький коротышка в зеленом, с искрой, пиджаке. – Мы начинаем наше действо! Каждый из вас может решить судьбу претенденток… чтоб вы знали, их уже шесть человек на одно место. Голосовать можно аплодисментами или просто криком.
– Ура‑а‑а!!! – Подростки возбужденно загалдели, поглядывая на водруженный посередине сцены шест для стриптиза.
– Уважаемые господа, вы можете все комментировать и даже подсказывать девушкам, что им нужно делать, – ухмыльнувшись, пояснил коротышка.
– А они нас послушают?
– А вот пусть только попробуют не послушать! – Толстячок глумливо осклабился. – Напоминаю: шесть человек на место.
Он обернулся, кивнул столпившимся в уголке сцены музыкантами – аккордеон, контрабас, ударные. Те приготовились, грянули…
Из‑за занавеса, изгибаясь под музыку, вышла первая претендентка. Не очень красивая и не очень молодая, она вызвала только презрительный свист, и, решившись сбросить лишь блузку, вдруг остановилась, закрыла покрасневшее лицо руками и, подобрав с пола блузку, убежала.
– Лажа! – недовольно заорали подростки. – Нику! Нику давай!
Нику?
Тихомирову сперва показалось, что он ослышался… Однако нет! После еще одной девушки – та все же оголилась до пояса, сорвав своей чахлой грудью жиденькие хлопки, – на сцене возникла Ника!
В кожаной жилетке со стразами, в черных облегающих шортиках и красно‑желтых гетрах, она двигалась, словно пантера. И видно было, что все эти подростки – по крайней мере, большинство из них – явились сюда ради нее. О! Каким бурными аплодисментами они ее встретили, сам товарищ Сталин на партийных съездах таких не срывал! Ясно, таких людей театралы называли клакерами. Своеобразная мафия – могли, кого надо, захлопать, кого надо поддержать. Как вот здесь… Видать, Нике очень нужно было это место. Интересно только – зачем? Надоело заниматься грабежами? Или захотелось более‑менее комфортно пережить зиму? Или… что‑то еще? Тщеславие? Эпатаж? Прихоть?
Как бы то ни было, приходилось признать, что пока из всех претенденток Вероника, безусловно, была лучшей… и, судя по всему, она имела уже подобный опыт.
Вот упала на колени, изогнулась, вытянув кверху руки, – в пупке тускло блеснул страз… Сбросила шортики, оставшись в черных, с блестками стрингах…
Подростки восторженно завопили.
Потом – тут же – прыжок… Полуоборот… Знак музыкантам – а поиграйте‑ка побыстрее, парни!
Прыжок… Полетела в зал жилетка – снова восторженный вопль… А дальше – неистовый, какой‑то животный танец, от которого Ника, несомненно, получала удовольствие… Вот снова упала на колени… засунула руку в трусики… задергалась, застонала… упала…
– Снимай! Снимай! Снимай! – скандировал зал.
Улетели к потолку сорванные стринги…
– Ника – лучшая!!!
– Ника! Ника! Ника!!!
Поклонившись, Вероника, ничуть не стесняясь своей наготы, послала в зал воздушные поцелуи и ушла, томно покачивая бедрами.
А следующей появилась Лена.
Прошлась по краю сцены, не глядя в зал, стащила через голову платье…
Ей, кстати, тоже похлопали, потом, когда в толпу полетел лифчик… Ну, а дальше дело не пошло – Лена застеснялась, и в этот момент двое недорослей вскочили на сцену и, схватив девушку, стащили с нее трусики и принялись лапать за все места.
– Арнольд Иванович! – оборачиваясь, испуганно закричала Лена. – Как же так?
– А вот так! – Высунувшись из‑за занавеса, коротышка в зеленом пиджаке ухмыльнулся. – Делай, милая, что тебе скажут. Иначе зачем сюда пришла?
– Можно мы ее к себе возьмем, Арнольд? – пуская слюни, обернулся один из подростков – с большим лягушачьим ртом. – Мы заплатим…
– Забирайте. – Конферансье пожал плечами и объявил следующую.
А Лену уже стащили со сцены в первый ряд. Девушка завизжала. Максим вскочил с места… и тут увидел на сцене Олесю в облегающих джинсиках и короткой курточке.
– Училка! Училка! – тут же заорали подростки. – Смотрите, пацаны, – училка же! А ну снимай штаны, сучка!
– Олеся‑а‑а‑а!!! – в ужасе закричала Лена. – Олеся… помоги‑и‑и!!!
Вырвав из стены шест, Олеся без раздумий спрыгнула в зал… Огрела по хребту одного, другого… Кто‑то напал сзади, обхватил, рванул крутку, бюстгальтер…
– Держи училку! Держи! Ух ты какая!
Но тут уж подскочил Макс…
С ноги – в морду тому, который лапал… Потом – с разворота – локтем в ухо одному, головой в нос – другому… А теперь – подхватить шест!
– Ну все, твари, – пришел ваш смертный час!
Тихомиров выглядел сейчас настолько разъяренно – кто‑то все же зацепил его по носу, настолько внушительно, что недоросли испуганно бросились к выходу… Правда, один в дверях обернулся:
– Ну, громила, еще посчитаемся!
Максим швырнул в него шест, да жалко – промазал. Обернулся…
В первом ряду Олеся, обняв, утешала голую подруженьку:
– Ну не плачь, Ленка, не плачь! Ну, кто же знал, что тут такое? Может, в следующий раз повезет больше?!
– Не‑а, не повезет. – Усевшись рядом, Тихомиров подмигнул обеим.
И обе в унисон вскрикнули:
– Максим?!
Олеся повернула голову:
– Лен, а ты его откуда знаешь?
– От Насти. Ну, я тебе рассказывала… Это ее брат.
– Ах, ну да…
– Ну что, девушки? Может, пойдем отсюда?
– Ой… Мне бы одежду собрать.
– Я вам помогу! – немедленно вызвался какой‑то доброхот.
Натянув одежку, девушки прошли за кулисы – за сапогами и куртками. Кроме музыкантов и десятка еще не выступавших претенденток, там никого больше и не было.
– Вы идите, девчонки, я догоню.
Макс подошел к музыкантам:
– Арнольд где?
– Сейчас явится. Да ты не беспокойся – у нас такое часто бывает. Ну, драки, там, да и девчонок утаскивают.
– Да уж, – презрительно скривился Тихомиров. – Вижу, контора у вас – серьезнее некуда.
– Да мы вообще ни при чем – нас просто поиграть попросили.
– А вот и Арнольд… Арнольд Иваныч, вас тут ждут!
– Ждет? Кто?
– Конь в кожаном пальто! – Подскочив к только что вошедшему коротышке, Максим с ходу заехал тому в ухо.
Конферансье упал, застонав и смешно задрыгав ногами:
– Не бейте! Пожалуйста, не бейте! Ну, у кого не бывает накладок?
Честно говоря, Тихомирову бить его больше и не хотелось – как‑то противно стало, да и злость прошла – кого винить‑то? Разве что самих девчонок, вот уж поистине бабы – дуры. Нашли себе работенку! Приперлись!
Он даже не стал гнаться за шарахнувшимся с лестницы хлыщом – ну его к ляду! Выскочив на улицу, поискал глазами девчонок… ага, вот они!
– Уважаемый! Ты кирпичи‑то забирать будешь?
Тихомиров обескураженно обернулся: у выхода стоял усач. Продавец, господи!
– Кирпичи?! Ах, ну да, ну да. Чуть не забыл ведь! Все из‑за вас! – это он уже сказал девушкам. – И чего сюда приперлись, думали – работа стоящая?
– Спасибо тебе, Максим, – подняв глаза, поблагодарила Олеся.
Ах, какой она была красивой в этих узеньких джинсиках, в лаковых сапожках на высоких каблучках. Милое, до боли родное личико, карие сверкающие глаза… Олеся…
– Ну, пойдем к Насте что ли? – пригласил Максим. – Все равно кирпичи везти.

* * *

И как‑то так само собой получилось, что Макс предложил Олесе пойти к нему. Девушка согласилась – все же, как видно, была уже на грани: ни с того ни с сего по мужским клубам голой танцевать не пойдешь.
– Ну, давай, давай, рассказывай, – подзуживал по пути Тихомиров свою «бывшую». – Рассказывай, как ты там живешь? Благодетели деревенские помогают? Ну, за тех гоблинов… Нет? Вот сволочи, обещали ведь!
– Может, они и приходили, приносили чего‑нибудь. – Олеся пожала плечами. – Только я по старому адресу больше не живу.
– Вот как? – Максим явно обрадовался, но тут же попытался приглушить все свои эмоции. – И где же ты обретаешься?
– А когда где… У подруг, у родственников – они в старом городе живут, в смысле в своем доме.
Поднявшись в квартиру Макса, они сели пить чай – Тихомиров растопил буржуйку, налил в котелок воды из пластмассовой десятилитровой канистры, вскипятил, похвастал:
– Настоящий чай, с бергамотом. Жаль, кофе давно закончился… ты ведь раньше не приходила.
– А ты не звал…
Попив чаю, они вдруг принялись вспоминать прежние деньки: праздники, поездки, общих знакомых… И как‑то так получилось, что Олеся осталась на ночь – ну не переться же вечером черт‑те знает куда? И так же, как‑то незаметно, они очутились в одной постели, рука Максима скользнула под маечку девушки…
В общем, Олеся осталась – так уж вышло, и Тихомиров неожиданно для себя ощутил какую‑то спокойную радость – типа, вот так вот все и должно было быть. Именно так и никак иначе.

* * *

Максим все не оставлял надежды отыскать Трушина, и все тщетно, по всей видимости «лесовик» так и сгорел в пожарище вместе со всеми своими домочадцами. Если так, то Максу было искренне жаль.
Он как‑то зашел и в библиотеку, в читальный зал… Витрины были выбиты, на полу валялись осколки стекол и разорванные по листочкам книги.
– Сволочи! – выругавшись, молодой человек вышел на улицу и задумался.
Похоже, что Комитет все же распался, лишившись основных своих членов – Трушина и Петровича. Впрочем, остались другие, тот же Михаил. Уже немного оправившись от полученных в битве за лес ран, он сейчас лежал у себя дома, адрес Тихомиров знал. Можно было сходить к нему, зайти еще к некоторым, но увы – прежней, основанной на людской сознательности власти у Комитета теперь не было. Теперь каждый был сам за себя – так легче казалось выжить.

* * *

Как‑то, возвращаясь домой, Максим задержался, увидев собравшийся у подъезда народ – еще не разъехавшихся соседей, которым, кроме как вот в этой девятиэтажке, жить было просто негде. Люди что‑то обсуждали, один из жильцов, взобравшись на скамейку, даже пытался толкнуть речь.
Молодой человек подошел ближе:
– Из‑за чего сыр‑бор?
– А вон, читай.
На двери подъезда висела намалеванная яркими цветными фломастерами объява, больше похожая на детскую стенгазету. Однако содержание ее было явно не детское, а, наоборот, нахально‑угрожающее.
«Уважаемые тов. жильцы! – начиналось объявление в лучших традициях социализма. – Если вы не хотите сдохнуть, если хотите иметь свет и тепло – за все это нужно платить. Квартплата будет приниматься еженедельно у здания ТЭЦ, размер…»
А вот размер квартплаты многих шокировал: кроме мешка картошки с подъезда еще принимались люди! Так и было написано: «в работники. Предпочтительнее – молодые девушки и дети».
– Уроды какие‑то прикалываются! – пожав плечами, заметил Макс.
– А если не уроды? Если не прикалываются? Если по правде? – заметил какой‑то крепко попахивавший алкоголем доходяга. – Меня так давно уже достало без тепла и света сидеть!
– Правильно! – поддержала какая‑то взбалмошная тетка. – И мне надоело. И всем!
– Интересно. – Максим усмехнулся. – У вас что же, лишние продукты есть?
– Лишних‑то нет, – по прежнему стоя на скамейке, заметил толстобрюхий мужик в распахнутом полушубке и старомодной шапке пирожком.
Тихомиров его так, мельком, знал, как старого склочника.
– Лишних продуктов ни у кого нет, это правда, – оглядев обступивших его людей, снова повторил брюхан. – Зато есть предложение! Видите, в объявлении‑то что сказано? Работники тоже принимаются… наверное, топить кочегарку будут или что‑нибудь еще…
– Правильно, Иван Кузьмич, правильно! – закивали тетки.
– Ага… предпочтительнее – женщины и дети, – не удержавшись, съязвил Макс.
– А вы не смейтесь, молодой человек! – тут же повернулась к нему одна из теток. – Вы, между прочим, у нас тут без прописки живете и никаких правов не имеете!
Тихомиров лишь присвистнул: ну надо же – «никаких правов»! Вот так‑то!
Ну, раз так…
– Тогда я пошел, подвиньтесь.
Растолкав плечом толпу, Максим протиснулся к подъезду, вошел и остановился на площадке второго этажа – все ж таки, любопытно было, что там еще затеяла «дворовая общественность», ранее проявлявшая себя только склоками да коллективными жалобами на автомобилистов и кричащих во дворе детей.
– Молодой, такой наглый! – услышал про себя Макс.
– Все они, молодые, такие… Ничего, мы с ним еще разберемся!
Тихомиров передернул плечом: ага, давайте, попробуйте, разберитесь, суки драные!
– Тихо, тихо, товарищи! – продолжал самый главный склочник. – Что мы можем судить по этому объявлению? А то, что кто‑то хочет предоставить нам свет и тепло. Разве это плохо, товарищи?
– Так ведь платить‑то сколько!
– Теперь – об оплате! – Склочник, казалось, давно уже ждал этого вопроса и даже принял подобающую моменту позу, нечто среднее между Наполеоном Бонапартом и провинциальными памятниками В. И. Ленину. – Там, кажется, написано о работниках? О том, что даже дети подойдут. А сколько по базарам малолетних попрошаек шастает, кто‑нибудь знает? Кто‑нибудь их считал?
– Но…
– Секундочку, товарищи. Имейте терпение, дайте договорить!
– Говорите, говорите, Иван Кузьмич, внимательно вас слушаем.
– Так вот, надо нам, оставшимся жильцам, организоваться… Уж раз в неделю по бродяжке можно отлавливать – до весны протянем, а там видно будет!
– Молодец, Иван Кузьмич! – одобрительно кивнул алкоголик. – Лихо придумал! Самолично ловить пойду.
А тетки переглядывались, видать, опасались. Беспризорники, они ведь такие – палец в рот не клади. Попробуй‑ка их излови!
– А нечего их нам самим и ловить, – неожиданно заявил алкоголик. – У меня ребята знакомые есть, они за фуфырь «Тройного» вам не только беспризорников – динозавра изловят!
– Хорошее предложение, товарищ! – запахнув полушубок, решительно поддержал Иван Кузьмич только что высказанную идею. – Ираида Анатольевна, вы ведь, кажется, в парфюмерном раньше работали?
Одна из теток попятилась:
– А че я‑то? Че я?
– Вы не переживайте… Мы с вами все вместе на ловлю сложимся. Всем подъездом!
Выслушав весь этот бред, Тихомиров лишь пожал плечами да поднялся к себе, где любимая Олеся, растопив буржуйку, готовила какое‑то сногсшибательное рагу из картофельной шелухи, моркови с луком и морской капусты.
А вечером к ним пришли. Та самая «общественность» в лице Ивана Кузьмича со склочными тетками. Просили чего‑нибудь – «на общее дело».
Макс их дальше порога не пустил, с неудовольствием глядя, как Иван Кузьмич пялится на возившуюся у буржуйки Олесю. Едва слюну не пускал, черт старый!
– Так что вы от меня хотели?
– Продуктов на свет и тепло. На первый раз попробуем пока обойтись продуктами, а дальше видно будет!
– Послушайте, граждане, а вы уверены, что вас не разводят?
Покачав головой, Тихомиров все‑таки дал пару морковин и три луковицы – лишь бы только отвязались…
А через три дня вдруг появились и тепло, и свет!
Иван Кузьмич ходил по двору важный, всем и всякому поясняя, что новые власти назначили его старостой дома.
– А что за власти‑то? – пытался добиться Максим, но ответа на свой вопрос так и не получил – старый склочник лишь благоговейно поднимал вверх указательный палец да приговаривал:
– Власть! Она знает, что делает. Разве можно без власти‑то? Они меня список попросили составить… всех благонадежных.

* * *

И вот тут у Макса взыграло любопытство: что это за власти такие? Пока, навскидку, было ясно лишь одно: какая‑то сволочная банда захватила ТЭЦ, восстановила и теперь грабит бедолаг‑жильцов. В общем, все, как и раньше, в добрые старые времена. Может, и банда эта так же именуется – ЖКХ?
Как‑то под вечер Максим попытался пробраться к ТЭЦ – ничего не вышло! По всему периметру поднималась высокая узорчатая ограда, с колючей – похоже, что под током, – проволокой, пущенной по самому верху. В воротах стояли вооруженные охотничьими, а может, и не охотничьими карабинами люди – мосластые молодые парни и никого к зданиям ТЭЦ не пускали. Все принесенные жильцами продукты они сносили к складам… туда же сгоняли и людей – работников. В основном это были изможденные доходяги… такие наработают, да уж!
Терзаемый любопытством, Тихомиров укрылся неподалеку в кустах. Он все же надеялся увидеть хоть кого‑нибудь из бывшего персонала станции, быть может, даже Петровича, хотя это вряд ли, Петрович явно не стал бы мародерствовать.
И все же знакомых он там увидел… Вернее сказать – знакомого!
Уже совсем стемнело, когда к воротам станции подъехала запряженная парой лошадей «Волга», из салона которой, позевывая, выбрался… староста лесной деревни Микол! Выбрался, потянулся, сплюнул…
Стоявшие у ворот часовые отдали ему честь.

Глава 7
Олеся

Желаю нынче я, чтоб ликом светозарным
Во мрак моей ночи мне ясность пролилась,
Пусть первая любовь бессмертным будет даром…

Поль Верлен

Микол! Так вот, оказывается, в чем, вернее, в ком все дело! Этот хитрый гад под шумок захватил электростанцию с теплоцентралью и теперь диктует свои условия половине города! Да что там половине – большей части, в частных‑то домах не так уж и много народу жило.
Честно говоря, в личных планах Тихомирова вопроса о борьбе с ушлым старостой не стояло, спасать мир Макс вовсе не намеревался, справедливо не рассчитывая на собственные скромные силы. Тут самому бы спастись, спасти своих близких – сестру с племянником, Олесю… В первую очередь, конечно, надо было пережить зиму. Так думал не только Максим, но и все жители, которым почему‑то казалось, что вот именно это сейчас главное. Вот, мол, доживем до тепла, до солнышка, а там… Кисельные берега и молочные реки – типа, как было обещано России к 2020 году – верится с трудом, но приятно.
Погруженные в проблемы ежечасного выживания люди не очень‑то размышляли на тему: а что потом? Вот тем же летом? Запасы уже все закончатся, а новых, увы, еще не будет – просто неоткуда им взяться. Об этом пока не думали… может быть, надеялись, что все наконец кончится?
А Максим все же размышлял – о странных мирах‑мороках, о цветиках‑семицветиках. Может быть, именно в этих мороках и есть какой‑нибудь выход?
Рассудив таким образом, как‑то поутру Тихомиров отправился на рынок, сказав Олесе, чтоб ждала только к вечеру – мол, дела. Погода выдалась солнечная – подернутое желтоватым туманом небо отливало золотом, стоял легкий морозец, градусов пять, не больше. Тем не менее попадавшиеся навстречу люди все, как один, выглядели суровыми и озабоченными – никому не было никакого дела до природных красот, исключая разве что детей – те весело носились с горки на санках и лыжах.
Вот за лыжами‑то Макс и пришел. Поболтавшись по рынку, вскоре нашел то, что искал, – какой‑то непонятного вида мужичок продавал и лыжи, и палки, причем очень дешево – за кило моркови.
– Размерчик какой? – Тихомиров тщательно осмотрел лыжи – синие, легкие, пластиковые…
Размер подходил, и Максим хотел уже было совершить бартер, как вдруг… Как вдруг, хлопнув себя по лбу, поспешно отвернулся, ушел… Какой, к черту, пластик в глухих лесах, где никакой лыжни‑то нету?! Ну‑ка походи на таких узеньких по сугробам? Нет! Не такие нужны лыжи, совсем другие – широкие, надежные – охотничьи.
А вот такие пришлось поискать, да и просили за них не морковь, а полмешка картошки либо две банки тушенки, без разницы, свиной или говяжьей. Макс только плечами пожал – однако, цены!
В рюкзачке за спиной у Тихомирова, конечно, кое‑что имелось – карта, компас, три банки рыбных консервов… Вот за две баночки бычков он эти лыжи‑то и сторговал! Хорошие, широченные – ходи по любому снегу, ни за что не провалишься.
Максим и пошел – далеко, за город, к самолету Ил‑2, что по‑прежнему зеленел на постаменте, ярко напоминая о прежних деньках.
Молодой человек добрался до нужного леса часа за полтора – по шоссе тянулся наезженный санный путь, помеченный желтоватыми кучками конского навоза. Как в Средневековье, мать ити! К тому все и шло, к новым Средним векам – люди дичали, сбивались в стаи, шли в услужение к баронам‑разбойникам… типа вот того же Микола. Кстати, это ведь его лошади тут…
Услыхав за поворотом ржание, Тихомиров резво свернул в лес. Спрятался за деревьями, наблюдая, как проехал по шоссе конный обоз в шесть больших саней, груженных колотыми дровами. Топливо на ТЭЦ повезли… или на рынок. Дожили, блин, до саней, лошадок…
Пропустив обоз, Максим снова выбрался на дорогу и зашагал дальше. По наезженной колее лыжи скользили хорошо, ходко – и двадцати минут не прошло, как путник уже свернул к Светлому озеру…
И, сделав несколько кругов, ничего конкретного не обнаружил! Разве что нескольких мужиков, заготовлявших лес визжавшими двуручными пилами.
Ни полянки с цветиками‑семицветиками, ни мороков… Ничего! Видать, придется ждать до весны, когда эти самые цветики‑семицветики распустятся. До весны…
В городке все ее ждали, надеялись – неизвестно на что.
Плюнув, молодой человек подкрепился купленными на базаре пирожками с картошкой и, чуть передохнув, зашагал обратно.
Санный путь, огибая самолет, раздваивался – левая повертка уходила в город, правая – вдоль реки, к ТЭЦ. Там же, справа, виднелось приземистое кирпичное строение – старый молокозавод, ныне превращенный в трактир или шинок. Судя по саням. как груженным, так и пустым, сюда любили заезжать возчики.
Откуда они столько лошадей взяли, интересно? Хотя… кто его знает, чем тот же Микол в прошлой своей жизни занимался? Может, как раз коней и разводил… Ах да – в городе же была конно‑спортивная секция. Оттуда, значит, и лошади… Молодец, Микол – подсуетился, прибрал к рукам. Лошадь сейчас – единственный вид транспорта, хотя если бы были трамваи‑троллейбусы, то и они бы ходили, но вот не было их – городок маленький, маршрутками обходились.
К шинку Максим, конечно, не стал сворачивать, ни к чему пока было. Шагал себе неспешно в город, причем не очень‑то и грустный: отрицательный результат – тоже результат.

* * *

За поворотом уже показались городские дома, сквер… Тихомиров остановился, снял шапку, вытирая выступивший на лбу пот. Улыбнулся, представив, как скоро, меньше чем через час, придет домой, обнимет Олесю… Господи, как хорошо, что они вновь начали жить вместе, как хорошо! Вот уж поистине – не было бы счастья, да несчастье помогло.

* * *

– Эй, мужик! Закурить есть?
Классический этот вопрос прозвучал в вывернувшей из скверика гоп‑компании – четверо молодцев лет эдак по двадцати пяти. Наглые, мордастые, ухмыляющиеся. Двое сразу пошли к Максиму, оставшиеся отрезали дорогу – и спереди, и сзади…
– Ну давай, дядя, снимай мешок! И лыжи.
– А мне еще и куртка его нравится… Снимай, мужик, и куртку!
– Да вы что, ребята! – Тихомиров развел руками. – Куртку‑то зачем, холодно же, замерзну… Вот вам мешок… И лыжи сейчас сниму…
Бросив парням рюкзак, Макс наклонился к лыжам, краем глаза наблюдая за поведением гопников – те, что стояли рядом, радостно потрошили рюкзачок…
– Ой, Гоша, глянь – консервы! Бычки! Давно бычков не едал!
…остальные находились шагах в десяти…
Отлично!
Хоп!!! Схватив лыжину, Макс коротко, без замаха, ударил одного из гопников острием в пах… Хоп! Другого тут же приложил по лицу – удар пришелся по носу, и разбойник, закричав от боли, тотчас же повалился навзничь… Не тратя ни секунды, Тихомиров приласкал лыжей того, скрючившегося, – ударил изо всех сил по затылку – Средневековье так Средневековье, жалеть он никого не собирался!
Удар пришелся по шее – что‑то хрустнуло, и что‑то щелкнуло в голове Максима – он бил, бил и бил, а вокруг летели кровавые брызги… Затем с перекошенным лицом обернулся к тем, что остались… Сжимая в руках окровавленную лыжу, пошел, словно единственный оставшийся в живых красноармеец с последней гранатой на немецкий танк…
Гопники дрогнули… Переглянулись. И дружно бросились прочь, позабыв о своих поверженных соратниках.

* * *

Тихомиров пришел в себя, только лишь подходя к подъезду. Нагнулся, вытер раскрасневшееся лицо снегом, немного постоял, подставив лицо вдруг налетевшему ветерку и окончательно успокаиваясь.
Тряхнул головой – ну и денек сегодня! Гопники эти… Откуда и взялись? Впрочем, таких было сейчас много. Хоть та же Ника с ее бандой… В мужской клуб танцевать пошла… да уж, вероятно, ее и взяли – уж кого же еще‑то?
Еще подходя к двери, Тихомиров заметил что‑то неладное… Дверь‑то оказалась открытой! Не нараспашку, конечно, но…
– Олесь! Ты что дверь‑то не запираешь? – входя, громко произнес Максим.
Ответом была лишь тишина.
Не снимая обуви, молодой человек рванул в комнату… Мать честная! Все вокруг, буквально все было перевернуто, содранные с окна занавески валялись на полу, в воздухе кружил пух из взрезанных ножом подушек, экран телевизора был разбит – похоже, что вазой, осколки которой валялись рядом с тумбочкой. Да, еще и буржуйка оказалась поваленной на пол – и как еще пожар не начался?
Однако и это не было сейчас главным… Олеся! Куда же делась девушка? Кто и зачем ворвался сюда, куда увели Олесю?! Неужто это проделки самозваного старосты подъезда?
Тихомиров нехорошо усмехнулся – в таком случае этому деятелю не поздоровится, и уже очень скоро… Хотя, с другой стороны, здесь такой случай, что сломя голову переть не надо.
И все же Максим скорее всего наплевал бы на осторожность и все такое прочее, взял бы чертова склочника за грудки, вытряс бы всю правду, если бы тот оказался дома, в своей квартире двумя этажами ниже, если бы открыл дверь, если бы… если бы Максим не встретил по пути поднимающегося по лестнице алкоголика – тоже соседа, только с верхнего этажа.
Тот едва не упал на Тихомирова. Ухмыльнулся, пошатываясь и обдавая ядреным запахом недельного перегара, даже не постеснялся спросить на опохмел… хотя бы одеколончику. Жалобно так поморгал, мол, может быть, фуфырик где завалялся?
– Нет, не завалялся. – Максим хотел было пробежать мимо, но… – Хотя как посмотреть? Ты тут вот только что никого чужих не видел? Ну, в нашем подъезде?
– Чужих?! – Алконавт сдвинул на затылок старую барашковую шапку. – Не, не видал…
– Жаль… Ну пока, пиши письма!
– Эй, постой…
Макс обернулся:
– Ну сказал же: нету меня никаких фуфыриков.
– Я вспомнил… До обеда еще приезжали тут какие‑то на санях. Чего им надо было, не спрашивал.
– Так‑так. – Тихомиров насторожился, вспоминая, завалялся ли у него где‑нибудь одеколон или нет. Впрочем, в таком бардаке вряд ли что уцелело, наверняка разбился… Однако…
– Слышь? А жидкость для розжига тебе пойдет?
– На спирту?
– Обижаешь!
– Давай неси. А я тут пока повспоминаю.
Двое открытых саней и одна большая кибитка, поставленный на полозья фургончик – вот все полезное, что смог узнать Тихомиров в обмен на флакончик стеклоочистителя. Приехали, постояли и так же тихо уехали. Зачем приезжали? А черт его… Староста Иван Кузьмич? Тот, что из сорок пятой квартиры? Может, он их встречал, кто знает? Выводили ли кого из дома? Хм… да вроде ничего такого не видел… вот именно что – вроде.
На первом этаже – окнами к подъезду – жила одна из тех теток, что поддерживали новоявленного старосту Ивана Кузьмича почти во всех его начинаниях. И уж эта отличающаяся крайне болезненным любопытством женщина просто не могла ничего не заметить.
Подскочив к двери, Максим настойчиво забарабанил. Ноль! Никакого эффекта. А дверь у тетки была хорошая, новая, поставленная, видать, в прошлом году или чуть‑чуть ранее: красивая, железная, с синей подсветкой ручки и панорамным глазком.
И Тихомиров мог бы сейчас дать голову на отсечение (или, лучше, ногу на облизывание), что там, за этой красивой дверью, явно кто‑то был! Обитательница квартиры – стопудово! – осторожно подкравшись, стояла сейчас, пялясь в глазок… Но не открывала! Сука…
Макс нервно пригладил волосы. А может, показалось все? Может, там и нет никого – пустая квартира?
Молодой человек повернулся к лестнице и старательно затопал ногами, делая вид, что поднимается наверх, к себе. Потом, выждав некоторое время, неслышно спустился. Уселся на корточках под дверью, прислушался… Ага… Вот в квартире что‑то звякнуло. Вот потянуло подгоревшей кашей. Была, была тетка! А не открывала, потому что явно что‑то видела, знала, но не хотела рассказывать, а может, и сама была каким‑то боком причастна к случившемуся.
И наверняка не мог быть непричастен староста! Впрочем, в его квартиру колотиться тщетно. Точно такая же дверь, глазок…
Как же узнать?
Впрочем, есть один вариант… даже несколько…

* * *

Сбегав в разгромленную квартиру, Тихомиров прихватил оставшиеся от Олеси сигареты – почти целую пачку, вышел на улицу и, осмотревшись, направился к возившейся у снежной горки ребятне. Как в старые добрые времена, мальчишки и девчонки катались с горки, валялись в сугробах, кричали, играли в снежки. Словно небо над ними и не было покрыто надоевшей желтой взвесью, словно оно радостно голубело, словно бежали кудрявые сахарно‑белые облака, словно ярко сверкало солнце…
Безмятежно распахнув куртку, Максим встал неподалеку у дерева, закурил, хотя давно уже бросил, картинно поигрывая кончиком длинного шерстяного шарфа. Будто просто надоело дома сидеть, вот и вышел человек на улицу – день‑то, можно сказать, теплый, светлый. Кстати, тут и собачники должны быть, в скверике, вот и у них бы спросить.
– Дяденька, сигареткой не угостите?
Макс скосил глаза, повнимательней рассматривая подошедших пацанов: обоим лет по двенадцати, оба худые, веснушчатые, в одинаковых синих, с белыми полосками, шапках. В другое время Тихомиров их прогнал бы далеко с подобными просьбами, но сейчас…
Сплюнув, открыл пачку:
– Курите, парни! Что, скучаете?
– Да как сказать. – Вежливо поблагодарив, мальчишки переглянулись, один вытащил из кармана курточки спички, чиркнул… А семья у него небедная, спички сейчас – драгоценность.
– Знаете, раньше мы думали: вот здорово было бы в школу не ходить, а сейчас… – Парень неожиданно вздохнул и закашлялся. – А сейчас – пошли бы. Не знаю, как кто, а я бы – точно!
– И я.
– Да, – задумчиво покивал Максим. – Понимаю – скучно. Развлечений во дворе – никаких, раньше хоть машины ездили, иногда сталкивались – интересно было.
– Да, машины, – охотно поддержали пацаны.
– А вот сегодня, с утра, телеги какие‑то приезжали.
Так‑так! Тихомиров насторожился.
– И не телеги, а сани – вечно ты все путаешь, Колька! Это, между прочим, сантехники были.
– Почему же сантехники‑то? – удивился Макс.
– Так их староста Иван Кузьмич встречал.
– Ого! Так вы и старосту знаете?
– Кто ж его не знает? – Пацаны снова переглянулись и почему‑то вздохнули.
– И что староста? – форсировал разговор молодой человек.
– Да ничего. Встретил, показал какую‑то бумагу… Повел в подъезд.
– Так‑так‑так… А из подъезда они когда вышли?
– Точно не знаем… Может, часа через два. Мы тут играли…
– А одни вышли‑то?
– Одни…
– Не, не одни, Колька! Женщина какая‑то с ними была… Они ее вели под руки. И быстренько в сани… ну, в фургон, на санях который.
– Что за женщина? – быстро спросил Максим. – Молодая или старая?
– Да я близко не видел… Но старая, кажется…
– Точно старая?
– Ну да. – Парнишка пожал плечами. – Старая. Лет, может, двадцать. В кофте такой, зеленой.
– Может. в свитере?
– Может, и в свитере.
Она! Олеся! У нее как раз и был такой свитер – зеленый, в обтяжечку… Она!
– А куда они поехали, вы, конечно, внимания не обратили?
– Не‑а, не обратили. Чего смотреть‑то? И так ясно – куда. На электростанцию, куда же еще‑то? Сани всегда туда ездят.
На электростанцию… Да, скорее всего – именно туда. Там – база.

* * *

Кивнув на прощанье мальчишкам, Тихомиров снова поднялся в себе, прикидывая, что бы могло пригодиться? Ну, во‑первых, вне всяких сомнений, лыжи, хорошо, что он их не выкинул. А во‑вторых, широкий охотничий нож, в‑третьих, плоскогубцы, в‑четвертых, фонарь, в‑пятых… Бинокль!
Сложив все в рюкзак, Максим прихватил лыжи и, выйдя из дому, быстро зашагал к Советской.
До ТЭЦ было не так уж и далеко, если по прямой – мимо сквера, дворами, только вот сейчас все старые улочки были засыпаны снегом – ни пройти ни проехать. Разве что на лыжах, да и то – по сугробам, по целине – не очень‑то хотелось.
Тихомиров так и пошел – по Советской, по накатанной санями колее – лыжи скользили хорошо, ходко, и до своей цели молодой человек добрался быстро, куда быстрее, чем если бы пытался срезать путь по сугробам.

* * *

Ничего не изменилось с тех самых пор, когда Максим был здесь в последний раз, – все те же приземистые кирпичные здания, высокая дымящая труба, поленницы, ограда. Ворота были распахнуты настежь – как раз подъехали возы с дровами.
Тихомиров не поленился, нацепил лыжи и, поднявшись на вершину расположенного рядом холма, прильнул к биноклю. Кроме саней с топливом, к воротам иногда подъезжали и фургоны, после быстрого осмотра сворачивающие к дальнему сараю, точнее даже сказать – пакгаузу, сложенному из белого кирпича. А красным, огнеупорным, по фасаду были выложены цифры – «1957». В пятьдесят седьмом году строили… Господи, как давно это было – в другой эпохе! Хотя сейчас и прошлый год – другая эпоха.
Итак, цель определилась – пакгауз, именно туда из фургонов выводили людей – в основном, как удалось увидеть, детей и молодых девушек. Работники? Толку с таких…
Какое‑то нехорошее предчувствие охватило вдруг Макса, словно эти фургоны, этот старый пакгауз были воплощением какого‑то зла. И зачем там держать детей? Девушек?
Интересно, там ли Олеся? Впрочем, что толку гадать?
Нужно как‑то проникнуть в пакгауз! Насколько мог заметить молодой человек, это здание никак не охранялось, даже по периметру ограды не прохаживались часовые – так ведь не война же! – вполне обходились дюжими охранниками на воротах. Значит, просто нужно как‑то попасть за ограду… и обратно. Всего‑то и дел! Однако ограда высока, наверное, метра четыре, да поверху пущена спираль Бруно – может быть, она даже под током.
И что делать?
Макс осмотрел все подходы к объекту, внимание его привлек обрыв – как раз с этого вот холма… Если встать на лыжи да набрать хорошую скорость, наверное, тогда можно будет перемахнуть через ограждение… А обратно как? Прорываться через ворота? Но кто его знает, сколько на объекте охранников? Нет, этот вариант – на самый крайний случай.
А тогда как же?
И тут Максима вдруг осенило: господи, да возы же! Сани!
Тихомиров тут же вспомнил трактир, шинок сразу за самолетом, – именно туда охотно сворачивали возчики. Посидеть, поболтать, выпить… Хоть в мире и неизвестно что делается, однако натуру человеческую не изменишь.
Быстро спустившись с холма, молодой человек нацепил лыжи и зашагал к самолету. Сначала шел ходко – по колее, а затем, уже на подходе, свернул и вышел к шинку со стороны леса.
Уже начинало темнеть – весьма кстати, и путник, спрятав лыжи в кустах, никем не замеченный подобрался к самому заведению. А там и зашагал в полный рост – никто из подъехавших возчиков не обращал на него никакого внимания, дверь шинка постоянно хлопала, впуская‑выпуская клиентов и обдавая двор запахом дешевого пойла.
Выбрав подходящие сани, Тихомиров оглянулся, быстро спрятался в дровах и, обложившись поленьями, стал ждать. Он уже начал немного замерзать, когда наконец услыхал шаги возчика. Лошадь хрипнула…
– Н‑но!
Заскрипев полозьями, ходко покатили по наезженной колее сани. Минут через двадцать остановились… послышались голоса.
Ворота – догадался Максим и на всякий случай приготовился ретироваться. Если кто сейчас вдруг заглянет – треснуть поленом по лбу и бежать в ночь. Ни за что не поймают – тут и думать нечего.
Молодой человек уже присмотрел вполне подходящее для такой цели полено – в меру тяжелое, в меру ухватистое, приготовился…
– Давай проезжай!
Сани дернулись. Снова заскрипели полозья. Тихомиров перевел дух – слава богу, кажется, пронесло.
Ага… Снова остановились.
– Эй, парни! Принимайте дровишки!
– Сейчас пришлем грузчиков… А! Это ты, что ли, Мишка?
– Я!
– Ну так что стоишь? Заходи погрейся – ничего с твоими дровами не случится.
Хлопнула дверь. Выждав пару секунд, Максим осторожно выбрался наружу и, таясь в тени станционных строений, быстро пробрался к пакгаузу.
Ведущая в помещение дверь оказалась хоть и запертой, но довольно хлипкой – не долго думая, молодой человек выбил ее одним ударом ноги и, оглянувшись, нырнул в низкую полутемную залу, оказавшуюся абсолютно пустой.
Под потолком горела тусклая закопченная лампочка в двадцать пять ватт, вдоль стен стояло какое‑то оборудование, станки, ящики.
Что‑то хрустнуло под ногой… Пластиковый стакан! А вот еще… А вон, в ящике, упаковки «Доширак» уже использованные…
Макс взял одну – осмотрел, понюхал… Здесь ели не так уж и давно, может быть, даже сегодня, еще с утра или днем. Интересно, а куда же все…
Чу!
Тихомиров вздрогнул – ему вдруг почудился стон.
Прислушался… Нет, вот опять… Где‑то совсем рядом… в дальнем углу.
Скользнув туда, Максим вновь очутился перед закрытой дверью, правда, на этот раз она была заперта лишь на засов. Замок‑контролька лежал на ящике рядом. Видно, тот, кто закрыл дверь, намеревался сюда обязательно наведаться еще разок, быть может совсем скоро.
Снова стон!
Как раз оттуда!
Быстро отодвинув засов, Тихомиров распахнул дверь.
– Господи, Максим! Ты? – неуверенно сказали из темноты.
– Я… А вы кто? И что здесь…
Заслоняя рукой глаза от света лампочки, на порог шагнул изможденный мужчина.
– Петрович!!! – узнав его, ахнул Максим.

Глава 8
По следу

Пойду прямым путем – по мшистым топям бора,
Булыжник да валун – завалена стезя…

Поль Верлен

Они выбрались за ворота в санях, под брезентом. Скрипели полозья. Пахло еловой хвоей, смолой и скипидаром. Возница попался веселый – все время пел пьяным голосом громкие песни из репертуара «Любэ»:

Комбат‑батяня, батяня‑комбат…

Время от времени песни на миг прекращались, видать, парень прикладывался к бутылке – слышны были и бульканье, и довольный вздох, и смачное чавканье. Чем он, интересно, закусывал – салом что ли?
Чуть откинув брезент, Максим выжидал местечко потемнее – не хотелось отъезжать от города слишком далеко. В тусклом свете фонарей – лесная дорожка была освещена – мелькали еловые заросли, какой‑то бурелом, сугробы… Вот, кажется, здесь уже довольно темно – сани как раз нырнули в овражек.
– Пора, – шепнул Макс, толкая локтем инженера.
Тот кивнул, и оба осторожно соскользнули с саней в снег.
Скрывшийся за поворотом возчик ничего не заметил – слишком был поглощен выпивкой и распеванием лихих песен:

Батька Махно смотрит в окно!

– Веселый парень, – усмехнулся Тихомиров, поднимаясь на ноги. – Ну, Григорий Петрович, рассказывай!
Инженер лишь покачал головой и улыбнулся:
– Вот уж не ожидал тебя встретить.
– Вообще‑то я искал одну девушку… ее как раз сюда привезли. Красивая такая, кареглазая, Олесей зовут…
– Девушка? – Петрович зябко поежился и прибавил шагу: все ж таки одет он был довольно легко для зимних прогулок – в спецовку и свитер. – Может, и была девушка… тут много их было, но меня держали отдельно. К сотрудничеству хотели склонить, уговаривали…
– А с девушками‑то, с девушками что?
– Увезли куда‑то. Их здесь, на станции, долго не держат. В фургон и… Куда вот только – не знаю, не очень‑то я тут с местными общался, с одним мужичком только… ушлый такой, с прищуром нехорошим. Микол Игнатьевич – так он представился.
Тихомиров усмехнулся:
– Ну конечно – Микол.
– Что‑что?
– Да так. Ничего нового. Просто как‑то рассказывали об одной дальней деревне и ее старосте. Может быть, туда они пленниц вывозят, к себе. В работницы… или чего похуже. – Молодой человек нервно сплюнул. – Завтра пойду. Возьму вот лыжи и…
– Вместе пойдем, – кашлянув, негромко промолвил Петрович. – Меня тоже давно любопытство терзает: что за Микол? Посмотрим…
– Да я б и один… – Максим снял с себя крутку и почти силком надел на своего спутника.
Тот хмыкнул:
– А ты сам‑то как?
– А у меня свитер теплый, не чета твоему. Черт, скорей бы Олесю отыскать.
Впереди показались огни девятиэтажек – город. Инженер улыбнулся и, снова кашлянув, спросил:
– Ты как хоть все это время жил, Максим?
– Да по‑разному. – Тихомиров махнул рукой. – Сейчас придем… Ой! А ведь нельзя ко мне‑то!
Максим кратко рассказал о том, что произошло сегодня с его квартирой и с Олесей.
Григорий Петрович слушал внимательно, кивал:
– Этот ваш старший по подъезду, Иван Кузьмич, явно при делах.
– Я тоже так думаю. Может, тряхануть его?
– Ты полагаешь, он знает, куда увозят работников? – Инженер хохотнул. – Ну, положим, то, что их везут на ТЭЦ, он тебе скажет. Так это и без него известно. Лучше за фургонами проследить – надежнее.
– Проследим, – сквозь зубы процедил Макс. – Петрович! Во‑он на ту тропку сворачивай.
– Да я бы хотел домой… Взять кое‑что.
– Ага, домой! – Быстро схватив инженера за рукав, Максим вместе с ним рухнул в сугроб.
И вовремя – из‑за леса как раз выскочили пятеро всадников и, гикая, пронеслись в сторону микрорайона.
– По твою душу! – выбираясь из сугроба, усмехнулся Максим. – Ну, пошли… Здесь, недалеко, моя двоюродная сестрица живет.
– А если и у нее…
– Не думаю. – Молодой человек отрицательно покачал головой. – Вряд ли кто о ней знает. Квартиру я всю жизнь снимал и с соседями особо не роднился… Теперь вот сюда, налево. Ну вот, пришли… Погоди! Проверю на всякий случай.
Осторожно обойдя крыльцо, Тихомиров заглянул в окно, освещенное неровным светом стеариновой свечки – на старый город электроэнергия не подавалась: мало нашлось желающих платить.
На кухне за столом сидели все четверо обитателей дома: Настя с Игорьком и Лена с маленькой дочкой. Ели вареную картошку с квашеной капустой и солеными огурцами – ужинали.
– Все в порядке! – дав знак Петровичу, Макс поднялся на крыльцо и, тщательно обмахнув веником снег, постучал. – Эй, хозяева! Гостей принимаете или как?!
– Гости в такую пору дома сидят… Ой, Максим, ты?
Через пару минут гости уже сидели за столом и, махнув по стопке настойки, закусывали хрустящими огурчиками и разваристой вкуснейшей картошкой.
– Вовремя вы, – улыбалась сестрица. – Мы как раз ужинать сели.
На следующий день, не тратя времени даром, Максим и Петрович, одевшись потеплее, встали на лыжи и ходко пошли в сторону самолета. Тихомиров тащил объемистый рюкзак с припасами, а за плечами инженера поблескивал вороненый ствол охотничьего ружьишка. Ружьишком – мужниным – снабдила заботливая Настя.
Рвался в бой и племянник, но Макс тут же дал ему укорот – мол, охраняй лучше женщин, времена стоят неспокойные. Отговорил… Правда, Игорек смотрел с обидой… уж пусть лучше обижается, чем что с ним случится. Два было сына у сестрицы – теперь один. С младшеньким, Лешкой, доведется ли еще свидеться‑то? Хотелось бы, конечно, надеяться…
– Смотри, смотри – фургон!
Путники затаились в лесу у Светлого озера, как раз возле накатанной санями дороги, вблизи деревни.
Показавшийся на повертке запряженный парой гнедых фургон неспешно прокатил мимо. На облучке, кроме возницы, сидел дюжий молодец с ружьецом и в лихо сдвинутой на затылок ондатровой шапке.
У стенки из булыжников и кирпичей – все‑таки сложили, сволочи, – повозка остановилось. Двое часовых распахнули ворота… Пропустили фургон. Перекинулись парой слов с возницей. Снова закрыли ворота. Надежные, крепкие, сколоченные из толстых досок.
– В деревне их держат, тут и думать нечего, – прошептал Максим. – Как бы вот только туда проникнуть? Попытаюсь, как стемнеет…
– Так там, верно, фонари… Фаза кинута: вон столбы, линия… – Григорий Петрович вдруг улыбнулся. – Впрочем, с фазой мы как‑нибудь справимся, устроим замыкание… Только вот куда ты там пойдешь‑то? Девок в любом сарае держать могут.
– Нет, не в любом – ночи‑то стоят морозные, замерзнут. Думаю, местные куркули девчонок по домам, в работницах держат. Вот и проверю.
– Я с тобой пойду! Если что… – Инженер многозначительно покачал ружьецом.
Максим скривился:
– Нет уж, Петрович, не надо. Поверь – мне одному лучше будет, спокойнее. Ты уж лучше с ружьецом – тут, в лесочке. Если что, на тебя бежать буду.
– Ладно. – Григорий Петрович нехотя согласился и, взяв у Максима бинокль, припал к окулярам.
Смотрел он, впрочем, не на деревню, а на провисшие от снега провода.
– Славно, славно, – ухмыляясь, бормотал про себя инженер. – Тут и делать‑то ничего не надо. Кусачки есть… Слушай, Максим, я ведь могу им хороший фейерверк устроить… отвлечь!
– Отвлеки. – Тихомиров согласно кивнул. – Только не сразу… Сначала попробуем мягко… по‑тихому. Тсс!!!
Он вдруг приложил палец к губам: невдалеке, за елками, слышались чьи‑то голоса и конское ржание.
– Едет кто‑то… Ох ты ж, господи!
На дороге показался целый обоз – в санях сидели мужики и молодые парни, все с ружьями, охотничьими карабинами, топорами.
– Да уж, – покачал головой инженер. – Видать, не судьба нам с тобой сегодня…
– Все равно попробую! – упрямо стиснул губы Максим. – Ты, главное, свет вовремя потуши.
– Уж в этом будь уверен!
До наступления темноты еще оставалось довольно много времени, и напарники немного перекусили салом с луком, выпив для сугреву прихваченной в дорогу настойки. Хоть день и стоял теплый, а все же замерзли – чай, не май месяц.
Прошло, наверное, часа два или два с половиной, как вдруг ворота открылись, и на дороге вновь показались сани… с девушками – Олеси среди них Тихомиров не разглядел – и охраной; сидевшие в санях парни были как‑то необычно серьезны, никто не орал, не шутил, не пел песен.
– Микол! – заметив на облучке знакомую фигуру, хмуро прошептал Макс. – Куда это их черти понесли? Ого! Кажись, сюда сворачивают! К Светлому. Ну точно – сюда.
И в самом деле, немного не доехав до убежища Максима и Петровича, сани круто повернули в лес… Переглянувшись, напарники встали на лыжи и быстро заскользили следом.
И чуть было не столкнулись с парнями! Те уже ехали обратно… Хорошо, Максим вовремя услыхал топот копыт.
Напарники едва успели нырнуть в лес – сани промчались мимо, сидевший на облучке ездовой что есть силы нахлестывал лошадь. Никаких девчонок на этот раз в санях видно не было.
– Что ж эти сволочи с ними там, в лесу, сделали? – тихо пробормотал инженер.
Пропустив сани, оба переглянулись и, не сговариваясь, побежали в ту сторону, откуда только что выехали люди Микола.
Бежать пришлось не так уж и далеко – метров через сто показалась небольшая поляна с росшей посередине высокой корявой сосной… Весь снег под ней был красным от крови.
– Господи… – Застыв как вкопанный, Петрович растерянно перекрестился. – Это что же тут делается‑то, а? Убили, видать, девчонок, а тела спрятали. Выбросили куда‑нибудь в сугроб… во‑он, волокли, ироды!
Максим проехал по кровавому следу, резко обрывавшемуся на краю поляны, у проталины, поросшей желтой прошлогодней травой. Никаких истерзанных трупов поблизости видно не было.
– Проталина, – с удивлением выговорил инженер. – Ну надо же! Что‑то рановато…
Максим нервно расхохотался:
– Так, может, тут теплоцентраль?
– Ага, как же. – Григорий Петрович присел на корточки. – Ишь ты – и цветики какие‑то расцвели. Подснежники что ли?
Он сорвал цветок – разноцветный, переливающийся морок, цветик‑семицветик, тот самый.
– А ну‑ка посмотрим, – отцепив лыжи, тихо сказал Макс.
Осторожно прислушиваясь, они зашагали по узкой, вьющейся посреди папоротников и сосняка, тропке, вернувшей их обратно в зиму. На залитую солнцем поверхность Светлого озера, полную лыжников!!! И гомонящих зрителей!
А еще – тут же, на сколоченных деревянных прилавках, продавали чай с блинами, какие‑то коржики, лимонад и пиво. Над прилавками сиял белыми буквами по кумачу лозунг: «Привет участникам спортивного слета юниоров!»
Люди смеялись, кричали, пили пиво и чай. Ветром проносились лыжники. Надрывался укрепленный на ближайшей сосне репродуктор:

Колышется сердце,
Сердце волнуется,
Почтовый пакуется груз!
Мой адрес не дом и не улица,
Мой адрес – Советский Союз!

А в небе, ослепительно синем, залитом ярким солнцем, небе пролетал дельтаплан.
– Черт побери… – Григорий Петрович удивленно похлопал глазами. – Это еще что здесь?
Тихомиров ничего пока не говорил – он уже догадался. Морок! Опять это проклятое наваждение.
– Мой адрес – Советский Союз, – с удовольствием подпел репродуктору инженер. – Слушай, Максим, может, сходим, чайку выпьем?
– Ничего мы тут не выпьем. – Усмехнувшись, Максим выскочил на лыжню, прямо перед бегущими лыжниками. Один за другим они пронеслись сквозь него, словно через пустое место.
– Ну? – Молодой человек сплюнул в снег. – Понятно теперь? Или еще какие‑нибудь примеры требуются?
– Иллюзия! – ошарашенно произнес Григорий Петрович. – Оптическая иллюзия! Но, боже мой, какая великолепная! Постойте‑ка… – Он присмотрелся к лыжникам, к зрителям, к плакатам… – Господи! Да это ж семьдесят пятый год! Ну да – слет юниоров. Я его прекрасно помню – мне тогда было лет двенадцать. Кстати, я в кружке дельтапланеризма занимался, он у нас только появился тогда… Ой, ой, смотри, Максим, видишь, у пьедестала человек в барашковой шапке? Грузный такой, в пальто?
– Ну, вижу.
– Так это товарищ Лютиков. Секретарь горкома! Боже мой, боже! Ну надо же! Пойти, что ли, поискать знакомых, пока все это не кончилось?
– Некогда нам искать знакомых, Григорий Петрович! – твердо произнес Максим. – Выбираться из этого морока надобно – вот что. И побыстрей. Про девчонок не забывайте и про кровавый след.
– Ага, забудешь тут, как же! И все‑таки… Нет, это что‑то невероятное!
Инженер все оглядывался, когда шли обратно, до тех пор пока снова не выбрались на полянку с цветиками‑семицветиками… и тогда все исчезло и синее небо затянула надоевшая желтая пелена, а доносившаяся с озера музыка смолкла.
– Вон… – Наклонившись, Макс показал на красневшие на папоротниках капли. – Туда их тащили, в деревню.
– В деревню?
– В деревню трехглазых… Помнишь, Петрович, я как‑то рассказывал, правда, вы мне все тогда не поверили, смеялись даже… Похоже, Микол нашел‑таки дорожку к этим тварям. Поставляет им зачем‑то свежее мягкое мясо – детей, молодых девушек… В обмен на что?
– Мясо? Каким‑то мифическим трехглазым? – Григорий Петрович недоверчиво покачал головой. – А ты, Максим, часом, не преувеличиваешь? Микол, конечно, не ангел, но и не демон же! А эти трехглазые – честно говоря, не очень‑то я в них верю.
– С одним из них я лично встретился как‑то в одном подвале нос к носу, – невесело усмехнулся Макс. – Не сказать, чтобы встреча была приятной. Интересно только, как с ними стакнулся Микол? На какой основе у них, так сказать, консенсус?
– И все же – не верится мне ни в каких чудовищ!
– А в кокон этот проклятый – верится? В том, что наш городок, по сути, вещь в себе? Вот что, Григорий Петрович, лучше скажи: вот эти все возчики, охрана – они никаких отличительных знаков не имеют?
– Да нет, кажется, – пожал плечами инженер. – По крайней мере, я не замечал.
– Ясненько. – Тихомиров потер руки. – А рожи ты их замечал? Ну, может, кого из них раньше в городе видел?
– Да нет… Хотя постой‑ка! А ведь видал, правда. Один… нет, даже больше.
– Отлично. Значит, не перепутай, Петрович, – вырубишь сначала свет минут на десять, потом, ровно через два часа, еще раз, уже насколько хочешь.
– Да не перепутаю я, помню. – Инженер отмахнулся. – Тебе двух‑то часов хватит?
– Вполне. Чай, не Нью‑Йорк – деревня в пять домишек.

* * *

Как и договаривались, Петрович вырубил свет, как только Максим подобрался к ограде. Перекинув через пущенную поверху колючую проволоку заранее припасенные еловые ветки, молодой человек ловко спустился в снег и скрылся в деревне. Затаился, слушая лай собак… Над головой вспыхнула желтая лампа. Немножко помигала… Погасла… Опять вспыхнула.
За это время Максим успел прошмыгнуть во двор – там, где не слышно было собачьего лая, – и затаиться за высокими перилами крыльца.
На улице, за забором, слышались чьи‑то озабоченные голоса:
– И что там такое со светом, Кольша?
– Так провода‑то провисли, вот и…
– Я когда еще говорил, надо их от снега чистить!
– Да и вообще хорошо б заменить.
– Да, хорошо бы…
Вот двое вдруг остановились:
– Давай‑ка заглянем к Витьку, на жбан. Он, кстати, звал.
– Он‑то звал… А Микол что скажет?
– Да Микол спит уже…
– Ага, спит…
– Ладно, заглянем попозже.
Черт!!! В сенях распахнулась дверь, и какой‑то пьяный тип едва не споткнулся о затаившегося на ступеньках Макса.
– Кого здесь черти носят?
Позади него, в сенях, послышались голоса. Щелкнул выключатель, и над крыльцом ярко вспыхнула лампочка.
– Здорово, Витек, – поднимаясь, радостно улыбнулся Тихомиров. – А я к тебе! Ты, говорят, на жбан приглашаешь?
– На жбан? – Витек – здоровенный, метра под два детина с круглым, каким‑то простодушно‑детским лицом и крупным, с красными прожилками, носом – похлопал глазами. – Ну, заходи. Что‑то я тебя не припомню… Новенький что ли?
– Ага. С ТЭЦ.
– Понятно… Ну заходи, заходи, там накрыто. Парни! А ну, налейте‑ка новенькому!

* * *

Из чего только они ее гнали, эту табуретовку? Такое впечатление – из навоза!
Максим едва выпил – аж глаза на лоб полезли. Даже закашлялся с непривычки:
– Ух, хороша!
– Ха! То‑то же! – довольно ухмыльнулся вернувшийся с улицы хозяин. И, заглянув на кухню, громко распорядился: – Валюха, тащи яичницу! Готова уже?
– Да готова, готова, ирод!
– Я вот тя за ирода ухватом‑то приласкаю!
– Ой, гляди! Приласкал уже один такой…
– Ладно, неси, неси…
Валюха – несмотря на весь свой грозный бас – оказалась маленькой востроносенькой женщиной с хитрым взглядом, этакой лисичкой‑сестричкой, впрочем, ничуть не боявшейся своего грозного мужа – или кем ей там приходился громила Витек.
Поставив на стол сковородку, она неожиданно улыбнулась Максу:
– Вы что‑то в первый раз у нас.
– Говорю же тебе – новенький.
Ухмыльнувшись, Витек вновь разлил табуретовку по стопкам:
– Ну, за знакомство… Тебя, кстати, как звать‑то?
– Ма… Михаил. Пушкин.
– Хорошо – не Лермонтов! – громко расхохотался верзила.
Дружки его – один такой же здоровенный, другой, наоборот, маленького росточка, тщедушный, с прищуренным нехорошим взглядом, – тоже засмеялись.
Выпили. Закусили.
– Слышь, Лермонтов, ты в карты играешь? – занюхав выпивку рукавом, поинтересовался Витек.
Тихомиров кивнул:
– Играю. В «Кинга» там, в «тысячу»…
– А в «козла» умеешь?
– Спрашиваешь!
– Ну, садись тогда… С Михеем в паре будешь. – Витек кивнул на тщедушного мужичка. – У него напарник, вишь, в карауле сейчас… Только чур, Михей, не мигаться!
– Да ладно, – закуривая, протянул тщедушный. – Что за игра без миганий? Неинтересно даже.
– Неинтересно ему… Что ставите, парни?
– Девок! – сразу же бухнул Макс. – Сколько хотите – двух, трех?
– Мо‑ло‑дец… – Все, даже тщедушный, посмотрели на нового гостя с нескрываемым уважением. – И без обмана?
– Зуб даю! – Тихомиров тут же поклялся и пояснил: – У нас там есть кое‑какие возможности…
– Знаем мы ваши возможности, – неожиданно помрачнел Витек. – Уж извини – наслышаны…
– Вы‑то что ставите? Давайте тоже – девок. – Максим сладострастно ухмыльнулся. – А то я что‑то тут без них… устал.
– Хха! Устал он! Ладно, приведем на выбор… Постой! – Хозяин помотал головой. – Это мы, значит, тебе приведем… а если ты проиграешь, то когда расплатишься? Потом?
– Так я ж их с собой не таскаю, – пожал плечами гость. – Не верите, тогда могу не девками, могу… вот… – Он вытащил из кармана куртки бинокль.
– Вот это – дело! – одобрительно кивнул Витек. – Под это давай играть…
Тихомиров, конечно, игрывал в «козла» и раньше, но так, на любительском уровне, здесь же собрались профессионалы, пусть даже и в дупель пьяные, но не потерявшие ни осмотрительности, ни куража, ну, может, так, самую малость осоловевшие.
Первую партию Макс проиграл вчистую – несмотря на то что напарник его, Михей, оказался парнем битым – играл расчетливо, покуда присматриваясь к напарнику. И, надо отдать ему должное, за проигрыш не упрекнул ни словом.
Посчитав очки, Тихомиров молча положил на стол бинокль:
– Берите!
– Вот это – молодец! – Витек снова набулькал стаканы. – Вот это – уважаю. Сказал – сделал. Ну что, пойду до ветра да продолжим…
Его напарник, верзила тоже вышел на двор, и тут Михей, оглянувшись, быстро зашептал:
– Теперь мигаемся наоборот – трефы пусть будут черви, а крести – бубны. Ну и вальты – на правой руке, а дамы – на левой.
– Догадаются!
– Да. Только не сразу. – Михей подмигнул и осклабился, показав целый рот гнилых зубов.
И эту партию они и в самом деле выиграли! Михей откровенно радовался, даже, сам того не осознавая, помог Максиму, громко заорав:
– А ну! Ведите сюда девок! Ведите, ведите – что сидите‑то?
– Ну, ты это. – Витек опасливо покосился на кухню. – У меня ведь тут это… жена.
– Так это у тебя жена, – скривил губы Михей. – А у нас с Михой – нету! Верно, Миха?
– Так, так, – с готовностью закивал Макс. – Ох, добрая у тебя, Витек, самогонка! Не зря зашел!
– Ты еще наших баб не видел! – Верзила захохотал. – Погодь, сейчас приведем, выберете себе на ночь – все по‑честному, как договаривались.
– Ага, по‑честному, – недовольно хмыкнул Михей. – Бинокль насовсем, а баб – только на ночь.
– Да черт с вами – на две! Такая там кралечка есть – опупеете! Может, на пару ее оприходовать? Микол сразу ее не велел вывозить, наверное, для себя держит. Только тсс!!! Тайна! Щас… Пойдем‑ко к Кольше домой, у меня вишь – жена… Валентина! Валечка! Мы это… к куму в гости сходим?
– Знаю я твоих кумов!
– Так мы пойдем?
– Скатертью дорога. Обратно можешь не приходить, оглоедина!
– О! – Витек, тем не менее, обрадовался и такому повороту. – Видали? Разрешила!

* * *

Кольша жил неподалеку, через два дома, в маленькой неприбранной избенке. Михей не поленился, сбегал к дежурившему у ворот хозяину за ключом, отпер навесной замочек, обернулся:
– Ну, Витек, веди девок!
– Только чур, чтоб Микол…
– Да не узнает! В первый раз что ли?
Гости вольготно расположились на старом продавленном диване у печки. Включили уютный ночничок, выпили, дожидаясь, пока проигравшая сторона не выполнит свое обещание…
– Вот всегда они так! – выглядывая в окно, посетовал Михей. – Опаздывают. О! Ведут, кажется… Ага!
На крыльце затопали, стряхивая с валенок снег.
– Ну вот. Прямо сейчас и завалите?
– Нет уж, сперва посмотрим. – Михей неожиданно оказался эстетом. – Пусть потанцуют… по очереди. Разденутся. Мы пока расслабимся, выпьем. Тут где‑то у Кольши магнитофон должен быть… О, вот он! Где девки‑то?
– Да на кухне ждет.
– Что, одну, что ли, привели?
– Так остальных же уже… сами знаете. А это зато какая! Та самая краля… Вы уж ее по очереди или сразу оба – ваше дело, договоритесь как‑нибудь… А здорово ты придумал, Михей… Ну, пошла! Я кому сказал? Плетки хочешь отведать? Или на круг пустим… А так только с одним – мы люди честные.
Михей нашарил валявшуюся на подоконнике кассету, вставил в магнитофон, щелкнул клавишей…

Синее море, только море, за кормой…

Ага! Похоже, этот Кольша и был тем самым возчиком – любителем «Любэ».
В комнату осторожно вышла Олеся. В синих джинсиках, в узеньком зеленом свитере… Сразу узнав ее, Тихомиров сглотнул слюну и, повернувшись к Михею, шепнул:
– Давай первый… на час. А потом она твоя – на всю ночь!
– Согласен, – подумав, откликнулся мужичок. – Только время по моим часам отмерять будем!
– Хорошо, по твоим…
– Эй, раздевайся, падла! Хватит жопой вилять!
Смущенно дернувшись, Олеся стащила с себя свитер…
– Лифчик, лифчик снимай!
Бюстгальтер легко скользнул на грязный, заплеванный пол…
– Хороша! Я потанцую с ней…
Миг – и Максим уже сжимал возлюбленную в объятьях. Не давая опомниться, закружил под музыку и быстро шепнул:
– Я пришел за тобой. Делай, что я скажу. Поняла?
Олеся молча кивнула.
– Так что, танцы закончились что ли? – С кухни нетерпеливо выглянул Витек. – Дальше‑то ее раздевать будешь?
Максим обернулся:
– Только исключительно для себя. А вы уж потом как‑нибудь… Ну что? Вы уж уйдите пока… не могу я так, когда наблюдают.
– Уйдем. – Михей быстро поднялся с дивана и многозначительно посмотрел на часы. – Двадцать два пятьдесят – время московское. У тебя, Миха, ровно час, как и заказывал. Идем, мужики…
– Постой… – Витек несколько сконфуженно остановился в дверях. – Тут еще один друг должен пожаловать. Не на девку, на выпивку… он на девок не падкий.
– Так и пусть себе в твой‑то дом идет!
– Да видишь… я ему сказал, что мы здесь, у Кольши, гулеванить будем. О! Вот он, кажется…
По крыльцу застучали шаги. Дверь открылась…
Максим как раз ободряюще поцеловал Олесю в губы…
– Ого! – с какой‑то неожиданной злобой произнес вдруг вошедший. – Вот так встреча! Это, что ли, и есть ваш новенький?
Тихомиров обернулся и вздрогнул: в дверях, ухмыляясь, стоял Санька Жердяй! Тот самый любитель мальчиков, что летом охранял таскавшего кирпичи Макса… Жаль!
Жаль, что Максим его тогда не убил!

Глава 9
День тракториста

Все небо из меди –
Один бы просвет!
Луна будто бредит…
Умрет или нет?

Поль Верлен

И тут погас свет. Как раз вовремя…
Максим схватил Олесю за руку:
– Бежим! – И тут же с ноги ударил Жердяя. Попал!
Тот застонал… Эх, еще б засвистать в ухо, только не видно в темноте, куда бить, да и некогда, сказать‑то по правде.
Едва не споткнувшись об порог, они выбежали на улицу и понеслись… э нет, не к воротам – а к тому местечку, куда набросаны были еловые ветки.
– Лови их! Лови! – раздались позади пьяные крики.
Кто‑то сразу же заругался, упал… Ага – лови. В таком вот свинском виде, не стоя на ногах?
Если кто и мог тут кого‑то поймать, то только Жердяй. Он, придя в себя, к воротам и бросился:
– Кольша! Кольша! Не выпускай никого!
– Да кого тут выпускать‑то?
И в самом деле – некого.
Благополучно перебравшись через стену, беглецы драпанули к лесу – напарник уже подавал сигнал фонариком.
– Петрович, ты здесь?
– Да здесь, где ж мне быть? Ого! – Инженер осветил фонариком их лица. – Вижу, удачно. Ну, пошли.
– Куда, господи? – в испуге воскликнула вдруг Олеся. – Они же догонят нас – тут только одна дорога.
– Да нет, – успокоил Максим. – Есть еще лыжня. В лес и дальше – через озеро.
– А если они по этой лыжне…
– Ладно, хватит болтать! Поехали!
Тихомиров порадовался, похвалил себя за то, что догадался прихватить еще одну пару лыж – теперь пригодились.
Бегающие лучи фонариков выхватывали из темноты лыжню. Хлестали по лицам ветки.
– Ну, дай‑то, Господи! – на ходу крестился Григорий Петрович. – Все складывается – уйдем. До утра они электричество не наладят.
– А куда мы бежим‑то? – вдогонку Максиму закричала Олеся.
– К озеру! – оглянувшись, отозвался молодой человек. – А потом дальше, в Калиновку. Там – свои.
– Свои…
– Не бойся! Нам бы только туда дойти.
– Вот и я о том же…
А позади беглецов уже кричала погоня, уже лаяли псы. Собаки! Вот это было сейчас, пожалуй, хуже всего…
Услыхав быстро приближающийся лай, Петрович обернулся и, вскинув ружье, полоснул дробью.
Взвизгнув, одна из собак заскулила, однако вторая, нагнав, впилась инженеру в руку, хорошо хоть ватник не прокусила.
Тихомиров бросился на выручку, посветил фонариком, ударив пса прикладом по голове. Жалко, конечно, животное, да что уж поделаешь?
Пока возились, погоня приблизилась на полсотни шагов – быстро пришли в себя, сволочи! Фонари прихватили, ружья… Оп! Выстрелили! Просвистела над головой дробь.
Черт! Макс снова пожалел, что не убил тогда Жердяя. Многих сложностей удалось бы избежать… Включая эту погоню…
Бабах!!!
И снова дробь. И снова – над головой. Или это так показалось?
– Быстрее, быстрей! – оглядываясь на отставшего Петровича, нервничал Макс.
– Бегите! – Инженер махнул рукой. – Бегите, я догоню.
Тихомиров прибавил шагу, быстро нагнав бегущую впереди девушку. Впрочем, «бегущую» – трудно сказать. Она просто шла, быстро переставляя лыжи и подсвечивая фонариком лыжню…
И вдруг резко остановилась – Максим едва не врезался.
– Что? Что такое?
– Смотри! Вон там, впереди, на озере…
А впереди весело сверкали фонарики! И слышались чьи‑то уверенные голоса. И злорадный смех…
Черт! Окружили! Оказались хитрее… Значит, имелась на озере Светлом и запасная лыжня!
Выход один – прятаться по кустам, за деревьями, а там, если Бог поможет, уйти – собак‑то у этих чертей, похоже, не осталось. Хотя никто не мешает им привести из деревни новых. И тем не менее…
Максим скользнул по кустам фонариком – и на снегу словно бы взорвалась радуга! Синие, голубые, изумрудно‑зеленые, палевые, карминно‑красные цветы, цветики‑семицветики.
– Туда! – не раздумывая, выкрикнул Тихомиров. – Только лыжи снимите…
Все трое бросились на поляну, снег вдруг исчез, под ногами путались папоротники и жухлая трава… А потом снова появился снежок, лыжня…
Только погони уже никакой не было. А на востоке занималась заря, небо было темно‑голубым, но постепенно наливалось светлой лазурью.
– Кажется, отстали… – Прислушавшись, Петрович нацепил лыжи. – Поехали!
Максим, конечно, не торопился бы… Он был уверен процентов на пятьдесят, что погони сейчас и вовсе не будет, что она осталась там, в том мире, мире кокона и желтой туманной мглы.
Однако существовали и другие пятьдесят процентов. Пятьдесят процентов вероятности того, что погоня затаилась или чуть‑чуть поотстала, но вот‑вот нагонит… Тем более – стало светать, и можно было ждать прицельных выстрелов.
Инженер осмотрелся:
– Вон там пройдем – распадком.
Так, как он сказал, и двинулись, время от времени останавливаясь и оглядываясь в ожидании близкой погони.
Минут через пятнадцать лыжня вывела беглецов на шоссе, которое пересекли с ходу…
– А дорожка‑то – чищенная! – Обернувшись, шедший в середине Максим подмигнул Петровичу. – И небо – голубое. И солнышко вроде будет…
– Все ж таки дойдем до Калиновки, – понятливо кивнул инженер. – А там посмотрим. Хотя бы согреемся – и то хорошо. Тем более тут совсем ничего осталось.
Действительно, до деревни добрались быстро – минут за двадцать как раз и вышли почти к самому клубу. Стояло раннее утро, из труб поднимались к небу столбы дыма. Вот где‑то затрещал пусковой двигатель трактора, вот завелся и основной, а вот показался и трактор – ярко‑оранжевый ДТ‑75. Проревев, словно танк, трактор лязгнул гусеницами и, хищно поводив носом, лихими зигзагами устремился к околице. В кабине сидели сразу трое! И как только уместились‑то?
Какая‑то женщина – уборщица или истопник – спустившись с клубного крыльца с деревянной лопатой, посмотрела вслед трактору, осуждающе покачала головой и сплюнула:
– От паразиты! С утра уже!
– Чевой ты, Акимовна?
Из‑за угла вышла другая женщина, тоже лет пятидесяти, в ватнике, валенках и в цветастом платке. В руках она держала большую плетеную корзину.
– Здравствуйте! – вежливо поздоровалась Олеся. И схватила себя за плечи – озябла в свитерке‑то! Хоть Макс и отдал ей куртку, но все же… – Здравствуйте, говорю, женщины!
Ноль внимания. Тихомиров понимающе переглянулся с Петровичем и облегченно вздохнул: ушли!
– Я говорю, ты что же, Акимовна, с утра разоряесси?
– Дак эти‑то, паразиты, Иваничев с Мишкой, да с Колькою… Третий день жрут, паразитины, все мало! В сельмаге всю водку выжрали, эвон, к Тимошихе за самогонкой поехали.
– А‑а‑а! А я‑то гадаю‑думаю: чего тут трактор‑то выл? Дак это они?
– Они, они. К Тимошихе поехали, паразиты! День тракториста, говорят…
– Так он осенью ишо был…
– У них почти кажной день – день тракториста!
Подмигнув на этот раз Олесе, Тихомиров вразвалочку подошел к одной из женщин и поводил перед ее глазами руками.
Никакого эффекта! Обе подружки как ругали промеж собой мужичков, так и продолжали ругать, не обращая ровно никакого внимания на Макса и, уж тем более, на стоявших поодаль Петровича и Олесю.
– Эт‑то что? – хлопала глазами девушка. – Это что такое‑то? Это что же – они нас не слышат? Глухие что ли?
– Нет, ма шери, – светски улыбнулся Максим. – Просто они, видишь ли, в ином измерении живут. Году в семьдесят пятом или что‑то около, верно, Григорий Петрович?
– Судя по афише, все именно так и есть! – Инженер ностальгически щурился. – Я тоже поначалу не верил, Олесенька.
– По афише…
Девушка обернулась:
– 15 февраля… Ну и что же? Танцы. Цена билета 60 копеек. Играет ВИА… Не поняла – что играет? И какие копейки?
– А вон, посмотри выше…
А выше краснел лозунг: «Решения XXIV съезда КПСС выполним!»
– Двадцать четвертый съезд, Олесенька, в начале семьдесят шестого года был.
– Ой, да ну вас. – Девушка отмахнулась. – Что‑то во все это не очень верится…
– Ага, а во все, что с городком нашим произошло – верится?
– Ну, вообще‑то…
– И вот еще, смотри…
Как следует размахнувшись, Тихомиров ударил кулаком в афишный щит… Рука прошла насквозь… и так же легко вышла.
– Видишь? Это просто иллюзия. Мы здесь можем только смотреть и ничего не можем сделать. Даже поесть вряд ли сможем, впрочем, можно попробовать. Зайдем в чей‑нибудь дом…
– Ой! – Олеся испуганно затрясла головой. – Может, лучше не надо? Давайте лучше вот в клуб зайдем – хоть погреемся.
– А вот это ты правильно заметила, – одобрительно кивнул Макс. – Обогреемся, передохнем – и обратно. На ту полянку с цветочками.
– С какими такими цветочками?
– Да с разноцветными, не видела что ли?
Они вошли в клуб и с удобством расположились в фойе, в старых, обтянутых обшарпанным дерматином креслах.
Григорий Петрович принялся бродить по фойе – рассматривал висевшие на стенах фотографии. Потом вдруг обернулся:
– Вы пока тут отдыхайте, а я… я сбегаю в одно место. Проверю тут кое‑кого… А? С полчаса времени хватит.
– Ну что ж. – Тихомиров пожал плечами. – Беги, Петрович. Только смотри не опаздывай.
– Да я быстро…

* * *

В узкое окно было видно, как инженер спустился по крыльцу, осмотрелся и решительно зашагал к магазину – деревянному, выкрашенному темно‑зеленой краской, зданию с характерной вывеской – «Продмаг РАЙПО».
– Интересно, а почему мы через пол не проваливаемся? – краем глаза посматривая на суетящуюся уборщицу, негромко спросила Олеся. – Или сквозь стены не проходим?
Максим пожал плечами:
– Не знаю. Наверное, тут определенная сила нужна. Если вот головой в стенку броситься – думаю, проскочить можно.
Девушка улыбнулась:
– Пожалуй… Как ты меня нашел?
– По следам… Расспросил, кого смог. А ты как там оказалась?
Передернув плечами, Олеся закусила губу и некоторое время сидела молча, видно, переживала.
Тихомиров обнял ее за плечи, прижал к себе и крепко поцеловал в губы. Девушка не отпрянула, наоборот, потянулась к нему, и вот уже Максим стащил с нее свитер, обнажил грудь, принялся целовать взасос, так что девушка застонала, закатила глаза…
Уборщица загремела ведром…
– Ой! – Олеся торопливо прикрыла грудь рукою.
Максим тоже сконфузился, а потом громко расхохотался:
– Ты что? Она же нас и не видит, и не слышит…
И снова – жаркие поцелуи, объятия, и вот уже рука Максима мягко скользнула к Олесиным джинсам, расстегивая молнию…
И все равно девушка стеснялась уборщицы – пришлось уйти в зал, на сцену, там и примостились, на пианино…
– Ты знаешь, – тяжело дыша, шептал Максим, – я всегда тебя любил… всегда… даже когда мы расстались…
В фойе вдруг послышался какой‑то шум. То ли уборщица уронила ведро, то ли кто‑то пришел… Да, да – вот, заговорили…
Немного придя в себя, Тихомиров прислушался, придерживая Олесю за талию. Прислушался просто так, больше по привычке, ведь здесь их все равно никто не мог ни слышать, ни видеть…
– Эй, бабка! Я тебя спрашиваю! Ты что, оглохла, старая?
И ругательства. И грохот – словно кто‑то бы полетел на пол. И – снова ругательства. И – недоуменное:
– Э, мужики? Это что здесь такое делается‑то, а? Слышь, Жердяй… А ну‑ка, ущипни‑ка ее!
– Ну да, делать мне больше нечего – только каких‑то бабок щипать!
– Ну, не ущипни… Ну, пни тогда…
Снова грохот! Снова кто‑то упал… Кто‑то?
– Одеваемся! – быстро шепнул Макс. – Похоже, это по нашу душу.
– Ага, одеваемся. – Олеся не выдержала, улыбнулась. – Одежда‑то наша там, в фойе, осталась.
Черт!
Вот это уже была засада. Сейчас они ее найдут и…
Точно!
– Ого! Смотри‑ка, Витек, – свитерок знакомый. И трусики… Не на нашей ли биксе такие были?
Тихомиров быстро схватил девушку за руку:
– Уходим!
– Что, прямо так – без одежды?
Молодой человек осмотрелся:
– Пошарим за кулисами – может, там чего? Только быстрей – Петровича предупредить надо!

* * *

Да‑а… Жаль, что никто из местных не мог их сейчас видеть, а то бы позабавился: молодые люди выбрались из клуба через окно в костюмах, как видно, оставшихся в клубе еще с Нового года. Максим – Дедом Морозом, а Олеся – Снегурочкой. Смешно, но главное, не холодно…
– Слушай, Максим…
– Ха! Здрасьте! Вы, случайно, ничего не попутали?
Максим вздрогнул: проходивший мимо парнишка в жутком клетчатом пальтеце и валенках, округлив от удивленья глаза, обращался именно к ним.
Олеся схватила своего спутника за руку:
– Что же получается, он нас сейчас видит? А ты же говорил…
– Говорил… Господи! Одежда! Она же это… их… Значит, так повлияла.
– А вы артисты, да? – не отставал паренек. – Из города приехали?
– Да… мы это… из города. – Натянув на лицо улыбку, Тихомиров кивнул. – Спектакль в вашем клубе будем ставить. «Братья Карамазовы» называется.
Пацан улыбнулся:
– А, знаю – по Чехову.
– По Достоевскому, двоечник! – захохотал Макс.
– А у вас вечером спектакль, да? – Парнишка ничуть не обиделся на «двоечника», видать, таким и был. – А сколько билет стоит? А буфет будет? С мандаринами?
– Обязательно будет! – заверил молодой человек. – Как же «Братья Карамазовы» – и без буфета?
– А мандарины точно будут? Тогда я мамку отправлю, пусть сходит.
– Отправляй, отправляй… А лучше – сам приходи. Можешь уже прямо сейчас бежать за деньгами.
Пацан при этих словах оживился:
– А что, работает уже буфет‑то? Тогда я побегу…
– Слушай‑ка, милый… – посмотрев вслед убегающему мальчишке, удивленно протянула Олеся, – ты что такое несешь‑то? «Братья Карамазовы», буфет, мандарины…
– Да нам бы его спровадить. – Молодой человек шмыгнул носом. – И вообще – тут не отсвечивать, особенно в таких костюмах. Где ж Петрович‑то, черт побери? Да, кстати… валенки‑то не жмут?
– Не жмут. – Девушка улыбнулась. – Только ветер под шубку задувает.
Ну конечно – под шубкой‑то больше ничего не было… Не простудилась бы только!
– Ой, Максим… а так не может быть, что мы здесь навсегда останемся?
– Не знаю… – Тихомиров напряженно вглядывался в неширокую деревенскую улицу, судя по всему – недавно почищенную от снега бульдозером.
Кто‑то показался в конце улицы. Похоже, что инженер… Да‑да, именно он!
– Петро‑ович! – изо всех сил закричал было Макс.
Но тут же, оглянувшись на клуб, осекся и мотнул головой:
– Побежали к нему!
Какая‑то деревенская собака – симпатичная такая дворняжка, хвост бубликом – повела носом в их сторону, но не залаяла. Не чуяла?
– Петрович!
Инженер удивленно моргнул:
– Ого! С чего бы такой маскарад? Новый год‑то давно прошел.
– Прошел… Но тут у них новый праздник – День тракториста. Кстати, в здешнем клубе гости. Наши хорошие знакомые – из компашки Микола!
На боковой улочке у забора стоял оранжевый трактор – все тот же ДТ‑75. Мимо прошла женщина с коромыслом и ведрами, не обратив ни малейшего внимания на Снегурочку и Деда Мороза. Петровича это не удивило, Олеся не обратила внимания, а вот Тихомиров задумался… Даже крикнул прохожей вослед:
– Гражданочка! Не подскажете, как пройти в библиотеку?
Даже ухом не повела!
– Ты чего разорался‑то? – заморгала Олеся.
– Да так… проверяю… Мальчишка‑то нас все‑таки видел. А женщина эта… и вот, собака… похоже, что нет. Как такое может быть вообще?
– Некогда гадать. – Инженер кивнул на клуб.
С крыльца как раз спускались двое – верзила Витек и лысый черт Жердяй. Оба в ватниках и с охотничьими ружьями за плечами.
Переглянувшись, беглецы проворно спрятались за трактором…
И те двое тотчас бросились туда же!
Заметили!
Ну да – в ярких красных костюмчиках да на белом снежке!
Тихомиров осторожно выглянул из‑за гусеницы…
И едва не получил дробью – сдернув с плеча ружье, Жердяй выстрелил… Промазал. Его напарник тоже прицелился.
– В трактор! – прошептал инженер. – Иначе не уйдем – пристрелят. И на лыжах не уйдем… а так – рванем к лесу! Давайте в кабину – живо!
– Слышь, Петрович, а ты на нем ездить умеешь? – Максим заскочил на гусеницу и, открыв дверцу, помог забраться Олесе.
– Главное, завести… Пускач вроде теплый. Максим, массу включи… Ну, во‑он тот тумблер…
– Ага…
Снова грянул выстрел, потом еще один. Не причинив никакого вреда трактору, заряд волчьей дроби просвистел над левым ухом Макса.
И тотчас же застрекотал пусковой двигатель… потом, чуть погодя, завелся‑зарычал основной.
Трактор затрясся, словно лихорадочный больной, было такое впечатление, что он вот‑вот развалится на части. В кабине сильно запахло соляркой и какой‑то гарью…
– Передачу! Передачу врубай!
– А где тут первая?
– Не «жигули»! С любой тронется!
Инженер наконец заскочил в кабину, дернув фрикцион, нажал на педаль, разворачивая трактор на месте.
Медленно, угрожающе поднялся нож очистителя. Трактор зло зарычал, выдохнув в небо тугую струю черного дыма, плотоядно лязгнул гусеницами и, набирая скорость, поехал прямо на гопников.
Те, конечно, тут же бросились кто куда, еще бы – такая махина! Конечно, никакого вреда трактор бы им не причинил, просто проехал бы насквозь, но… Все‑таки людишкам Микола сейчас было страшно!
А Жердяй еще и оказался не очень‑то ловок – выронил ружье, да убраться до конца не смог – если бы все сейчас было по‑настоящему, трактор отдавил бы ему ногу. А так…
Лихо повернувшись у клуба, ДТ‑75 бодренько покатил к лесу.
– Хорошо, трактористы за нами не погнались! – перекрикивая рев двигателя, закричал инженер.
«Дед Мороз»‑Тихомиров приложил ладонь к уху:
– А? Что?
– Говорю, трактористы не погнались!
– А‑а‑а! Так они с утра уже пьяные!
– Чего?!
– Пьяные, говорю, с утра!
– А‑а‑а!
Погоня, если она сейчас и была, безнадежно отстала. Километров десять – двенадцать в час ДТ‑75 делал. В принципе на лыжах можно догнать, потому следовало торопиться, пока гопники окончательно не пришли в себя.
Впереди, за елками, показалось шоссе. Перевалив через него, не снижая скорости, трактор пополз по лесной дорожке и, свернув к Светлому озеру, зарылся гусеницами в снег. Как раз на той полянке, с цветиками‑семицветиками.

Глава 10
Калиновка

Да на хрен это надо
Что как все это вышло
Да втюрилась дуреха…

Жак Превер

Трактор так там и увяз – в болотине – по самые гусеницы, да было на то похоже, что его и дальше засасывало, потихонечку‑полегонечку, однако неотвратимо. Беглецы выскочили на полянку, прошли мимо высоких папоротников, мимо цветов. Олеся наклонилась, сорвала один, невольно любуясь радужной игрой света:
– Какой странный цветок. Переливается, словно калейдоскоп. Никогда таких раньше не видела.
– Нам туда. – Максим обернулся и кивнул на заснеженные елки. – Там дорога. Как раз в Калиновку. В ту, которую нам надо.
– Ничего не понимаю, – вздохнув, честно призналась девушка. – Мы же ведь и были в Калиновке… не в той. Ужас какой! Что же это такое делается‑то, а? Прямо в голове не укладывается!
«А кокон этот проклятый укладывается?» – хотел было спросить Макс, но передумал и просто махнул рукой:
– Пошли.
Синее, с ярким зимним солнышком небо сменилось привычной уже желтоватой дымкой. Позади осталась поляна, деревня старосты Микола, впереди, под ногами, лежала лыжня. А лыжи‑то, между прочим, остались там, у клуба.
Делать нечего, пошли так, пешком, временами проваливаясь в снег по колено и поминутно оглядываясь – не объявилась бы погоня. Пока Бог миловал – не было.
– Наверное, поляну не нашли, – на ходу усмехнулся Петрович. – Про цветики‑семицветики не сообразили.
– Что ж, они так теперь там и останутся? Ну, в этом мороке?
Олеся обернулась и, наклонившись, схватила щепотку снега, бросила в рот. Улыбнулась:
– Что‑то пить хочется! А там, в клубе, бак с водой стоял, зеленый такой, я видела.
– Там вода хоть и есть, да не про нашу честь, – отрывисто бросил Максим. – Мы на нее только смотреть можем да облизываться. Как, впрочем, и на любую другую еду.
– Значит, эти двое, если не найдут выхода, то…
– Совершенно верно! Подохнут с голоду или будут жрать друг друга.
Девушка поежилась:
– Ну уж… Скажешь тоже!
– А что – запросто!
И тут вдруг тишину прорезал выстрел!
– Ложись!
Тихомиров первым кинулся в снег, подполз к елкам. Подняв голову, осмотрелся…
– Вон они, у сосняка. – Инженер подполз ближе и показал рукой.
Максим кивнул:
– Вижу. – Обернулся к девушке: – Слышь, Олесь. А ты напрасно о них беспокоилась. Вон, явились не запылились!
– Да уж… явились. И что мы теперь делать будем?
– В Калиновку идти надо, – твердо заявил Григорий Петрович. – Больше просто некуда.
И снова выстрел!
И еще…
– Они, похоже, на лыжах, – пропустив над головой заряд дроби, негромко промолвил Макс. – Давайте тогда в лес, где снег. По лыжне‑то они нас быстро догонят.
– А там провалимся!
– Так и они вряд ли пройдут. Договоримся так – сейчас разделимся, а встретимся на шоссе, у повертки. Ты, Олеся, сначала просто тут посиди, подожди, пока мы их отвлечем…
– Поняла.
– Ну, тогда – с Богом!
Посовещавшись, беглецы разом вскочили и бросились за деревья. Тихомиров свернул от лыжни влево, Петрович – вправо, Олеся же пока затаилась, как ей и было указано.
Ага! Забросив за спину ружья, гопники встали на лыжи и быстро помчались по лыжне, а потом остановились, задумались… И вот уже кто‑то из них – похоже, верзила Витек – повернул за Максом, Жердяй же побежал по следам Петровича.
Еще хорошо, что их всего двое…
Бабах!!!
Стреляй не стреляй, а попадешь вряд ли. Ближе надо подойти, ближе, ведь кругом сосны, снег, молодая еловая поросль…
Вот и дорога! Шоссе. Белая неширокая лента. Снежная – кому ее сейчас чистить? Правда, нельзя сказать, что совсем нетронутая. Во‑он, у того края протянулась ниточкой лыжня.
Дождаться выстрела!
Ага… Теперь верзила должен перезарядить ружье, а тем временем…
Собравшись с силами, молодой человек выбежал из ельника и быстро проскочил дорогу, укрываясь в зарослях можжевельника…
– Ну наконец‑то!
Чуть в стороне, метрах в трех от кусточков, с ружьем наперевес стоял Жердяй и кривил тонкие губы в ехидной ухмылке:
– А ну‑ка, руки в гору! И без глупостей!
Сопя, вскоре подбежал и верзила, с разбега пнув Макса ногой в живот:
– У‑у‑у, гадина! Дед Мороз хренов!
Согнувшись, Тихомиров упал в снег, застонал – Витек ударил его еще несколько раз:
– А ну, говори: девку где спрятал?
– Да в лесу она. – Жердяй сплюнул в снег. – Где ей еще быть‑то? Небось под какой‑нибудь елкой прячется. К ночи сама к нам явится – или замерзнет, больше‑то некуда деться.
– А чего нам до ночи‑то ждать? – неожиданно хмыкнул верзила. – Вот он ее как раз сейчас и позовет! Покричит громко. Жердяюшко, ножика не найдется, а то я свой где‑то посеял?
– Для такого случая сыщем!
Уголовник расстегнул ватник, вытащив из‑за пояса охотничий нож, и тут же предупредил напарника:
– Смотри, эта сволочь верткая! Меня по лету так приложил… Едва выжил!
– А‑а‑а! Так это он был?
– Он!
– Ну, тебе и карты в руки! Постой‑ка… – Верзила вдруг гнусно осклабился. – А может, нам ему ноги прострелить? Чтоб потом, в случае чего, снова не бегать.
– Хорошая идея, – согласно кивнул Жердяй. – Только… а вдруг Микол потом спросит?
– А мы скажем: бросился, защищались…
– И то верно…
– Слышь, ты, – Витек наконец обратился к лежащему в снегу Максу. – Не хочешь сдохнуть медленно и жутко, говори: кто еще с тобой был? Кроме девки…
Лысый уголовник Жердяй вдруг лениво зевнул:
– Да какая нам на хрен разница, кто там с ним был? Ну, мужик какой‑то, и что? Ну, в лучшем случае доберется он с этой девкой до Калиновки… А там – достанем, дело техники.
– Вообще‑то верно.
Эта фраза беглеца сильно озадачила и насторожила. Значит, в Калиновке вовсе не так уж и безопасно. Наверняка у Микола там есть свои люди – соглядатаи, шпионы. Или просто какой‑нибудь старичок постукивает иногда за мзду малую.
– Что ж…
Верзила вскинул ружье, но выстрелить не успел – уголовник неожиданно схватил его за руку:
– Постой! Дай‑ка лучше я… У меня с ним ста‑а‑арые счеты. Вот сейчас, прямо в колено… Ой как он сейчас завоет, ты услышишь, Витек! Ой как…
Максим подсек Жердяя ногой и, вскочив, бросился в можжевельник… Грохнувший выстрел сбил на елках шишки.
Максим ткнулся в снег, ожидая второго заряда – должен же выстрелить верзила. Что‑то не стрелял… Почему медлит, гад?
– Стреляй, Витек! Стреляй! – истошно заорал уголовник… И почти сразу же голос его странным образом изменился: – Витек… ты что это, Витек? Ты что?
Не дослушав, Тихомиров вскочил на ноги, кинулся за деревья, резко ушел вправо, затем влево… петлял… А выстрела не было! И, похоже, никто не гнался.
– Макси‑и‑им!!! – позади прозвучал женский крик.
Олеся!
Больше некому!
Достали они ее, что ли? А что же Петрович?
– Макси‑им! Макс! – а это уже мужской голос. И, кажется, инженер…
Беглец высунулся из‑за сосны:
– Петрович! Олеся!
– Мы здесь, здесь! Давай сюда.
Проваливаясь по пояс в сугробы, Тихомиров зашагал обратно к можжевельнику. Странно, но он совсем не чувствовал холода – может быть, на нервной почве?
На поляне, у кустов можжевельника, о чем‑то негромко переговариваясь, беглеца поджидали четверо: Григорий Петрович, Олеся, и – Макс не поверил своим глазам! – хрупкая блондинистая девчонка, весьма знакомая, и с ней – мальчишка лет двенадцати. Оба одеты в какие‑то старушечьи полушубки из собачьих шкур, в валенки, у обоих за плечами – луки и колчаны! А в спине, между лопатками упавшего в снег верзилы, торчала стрела!
– Это вы его что ли? – подойдя ближе, Максим кивнул девушке.
Та улыбнулась:
– Мы… Я то есть. Вы меня не узнаете? Я Марина.
Марина… Ах, ну да, ну да – та самая девчонка, из «новых русских», которую Максу когда‑то не удалось спасти от группового изнасилования, однако вполне удалось – от самоубийства. Ну да, ну да… Она же еще потом говорила, что разрядница по стрельбе из лука. И что на сафари с отцом ездила… в Кению что ли…
– И как вам здешнее сафари, Марина?
– По второму промахнулась, жаль! – Девушка жестко сжала губы. – Хотела сначала поговорить, расспросить кое‑что.
– А я бы достал! – неожиданно засмеялся пацан… Ммм… тот, детдомовский. Лешка! Значит, эта Марина его тогда и приютила… у нее же, кажется в Калиновке дом, бабушкино наследство.
– Нет, ну точно попал бы!
– Цыц! – Без лишних слов Марина отвесила парнишке подзатыльник. – Рановато еще тебе… по людям.
– Так это разве люди?
– Я кому говорю? Рановато!
– Да ла‑а‑адно…
– Что, не слушается? – улыбнулся Петрович.
– Да вообще‑то слушается. – Марина взлохматила пареньку волосы. – Хотя воспитатель из меня вряд ли очень уж строгий. Ну что, идем? Нечего тут без нужды торчать!
– А с этим как же? – Максим кивнул на труп.
– Да никак. – Охотница пожала плечами. – Это уж не наши проблемы – их.

* * *

Пока шли, настороженно оглядываясь на оставшийся позади лес, Петрович вполголоса рассказал, как тут все произошло. Да, в общем‑то, и нечего было особенно рассказывать: охотников он встретил, едва перешел шоссе, сразу же у повертки к деревне. Обоих, и Марину, и Лешку, инженер знал еще с лета, с тех пор как те поселились в старой избе покойной старушки Ефимовны, которую в Калиновке знали и уважали все.
Увидел… Рассказал, от кого бежит. Тут и Олеся нашлась, подоспела. Ну и решили посмотреть, что там с Максом.
– В Калиновке, кстати, не так уж и спокойно, – вспомнив разговор гопников, счел нужным предупредить Макс. – Там есть чужие глаза… и уши.
– Знаем. – Обернувшись, Марина кивнула, задержав на молодом человеке взгляд несколько дольше, чем требовала сложившаяся ситуация. – Правда, пока еще не вычислили – кто. Не до того. Да и по большей части разобщены все.
– По большей части? – Тихомиров быстро нагнал девушку. – Значит, кто‑то все же держится заодно. И эти «кто‑то» – враждебны Миколу.
– Ну ясно, враждебны. – Марина замедлила шаг. – Этот козел Микол сам же во всем и виноват – Калиновку под себя подмять хочет.
– Не только Калиновку…
– Ну, пока не до нас ему, а там… Еще посмотрим! Еще потягаемся!
Девушка сузила глаза – серые, голубые? Да нет, стальные, сверкавшие затаенной ненавистью и силой.
Максим только головой покачал – никак нельзя было сказать, что эта смелая охотница еще меньше года назад была изнеженной дочкой нувориша, которая даже хотела покончить жизнь самоубийством. Как проклятый кокон меняет людей! Кто‑то становится законченной сволочью, а кто‑то наоборот… Как вот Марина, Петрович, Лешка… и даже сгинувший невесть куда «авторитетный лесовик» Трушин.

* * *

В деревню пришли уже в сумерках, по совету Марины крались околицей прямо к ее – крайней – избе, обычному деревенскому дому‑пятистенку. Солнце тонуло в вечернем желто‑фиолетовом мареве, на небе по‑прежнему не было видно ни звезд, ни луны.
На крыльце старого клуба тусовались подростки – их громкие голоса и смех разносились далеко, на всю деревню. В окнах некоторых домов трепыхались дрожащие оранжевые светлячки – жгли свечи, большинство же, похоже, предпочитало с наступлением темноты укладываться спать – делать‑то все равно нечего.
– Ну, располагайтесь. – Войдя в избу, Марина первым делом зажгла лучину. – Лешка вам покажет, что тут к чему, а я пока сбегаю, кое‑кого позову из наших. Будем думать, как вам помочь.
– А стрела? – быстро спросил Тихомиров. – Не боишься, что по ней тебя обнаружат?
– Стрела? – Марина и Лешка как‑то странно переглянулись. – Уж по ней нас никто не вычислит… Смотрите!
Она рванула со спины колчан, высыпала на стол охапку стрел, большей частью обычных, самодельных, но штук семь явно отличались от остальных: более массивные, с ярко‑красным оперением и хищным наконечником из какого‑то блестящего металла.
– На поляне как‑то нашли, – туманно пояснила девушка. – В хижине.
– Что за хижина? – Максим сразу насторожился. – Где?
Марина пожала плечами и снова посмотрела на Лешку:
– Обычная такая хижина, круглая, в каких дикари живут. Лешка туда случайно забрел…
Тихомиров лишь усмехнулся:
– И откуда тут дикари?
– А откуда все остальное? Этот туман проклятый, кокон?
– Ладно, ладно, не митингуйте. – Григорий Петрович уселся на лавку, к печке и кивнул на охапку хвороста: – Растопить?
Хозяйка отмахнулась:
– Лешка все сделает, он у нас ответственный, хоть и бывший беспризорник, верно, Лешенька?
– Сама ты… – Парнишка беззлобно выругался и, проводив Марину, принялся возиться с печкой.
И вот через пару минут уже загудело в трубе и в устье печи весело забилось оранжево‑желтое пламя. Сразу стало теплей, и Олеся уже хотела было сбросить с себя вымокшие Снегуркины наряды, да, искоса взглянув на Лешку с Петровичем, постеснялась. Да и Максим тоже: в конце концов, не сидеть же сейчас у печи голым, скоро и Марина вернется, незачем смущать девчонку.
– Я сейчас Маринкино что‑нибудь принесу, – понимающе сказал подросток. – Не совсем ее – то, что от бабушки покойной осталось. Тряпья целый сундук! Да еще в шкафу – валенки, полушубки. Баба Ефимовна – так ее на деревне звали – ни за что не хотела из этой избы уезжать. Всю жизнь, говорит, здесь прожила, тут и умру. Так вот и случилось – соседи рассказывали.
Лешка ушел в дальнюю комнату – горница или как она там называлась? – и вернулся уже с грудой одежды: сарафан, кофты, юбки… Улыбнулся Олесе:
– Вы переодевайтесь, вон, за занавеской.
– Спасибо. – Благодарно кивнув, девушка прошла в комнату.
– Слушай, Леша, а что ты там за хижину отыскал? – нетерпеливо поинтересовался Максим.
– Да круглую. – Видно было, что парнишка отозвался как‑то не очень охотно, и тут же попытался перевести разговор на другую тему: – А вы от самой лыжни бежали?
– От самой. Значит, в хижине и эти стрелы были?
– Были. И стрелы… и еще кое‑что.
– А что именно?
Подросток зачем‑то оглянулся и посмотрел в окно:
– А вы местным не скажете?
– Конечно, скажу, – сразу же заявил Максим. – По каждой избе пройдусь лично, верно, Петрович?
Лешка улыбнулся:
– Шутите. В общем, кроме стрел этих, в хижине той еще человечьи черепа были, целых четыре, и кости. Некоторые – в крови еще. А у нас в деревне как раз незадолго трое ребят пропали – вот пошли в лес и сгинули. А до того – еще старик один.
– Что же – людоедская, выходит, хижина? – покачал головой инженер.
– Выходит так… – вздохнул парнишка. – Мы с Маринкой потом, сколько ее ни искали, так больше и не нашли.
– Может, не там искали?
– Да нет. Там…
– А цветов там разноцветных… – Максим быстро осекся и радостно хлопнул в ладоши, увидев вышедшую из горницы Олесю в длинной старушечьей юбке, кажется плисовой, и зеленой кофте с большими перламутровыми пуговицами. – Вот это да! О, ма шери! Вы кто? Коробочка или мадам Помпадур?
В этот момент снаружи, на веранде, послышался топот – кто‑то сбивал с ног снег. Затем дверь открылась и в избу вошли трое – Марина, какой‑то седоватый дедок в интеллигентских роговых очках, но вполне еще крепенький, и здоровенный рыжий детина едва не под потолок. Оба показались Максу знакомыми… Ну конечно! Именно рыжего тогда били на заправке, именно ему помог вот этот дедок и еще опер, Артем…
– Петренко! Иван Лукич! – Инженер радостно вскочил с лавки. – А мы ведь к тебе и шли!
– Я тоже рад тебя видеть, Гриша.
Петрович и дедок радостно обнялись.
– Это Евгений. – Петренко кивнул на амбала. – Прошу любить и жаловать – человек верный.
– Можно просто – Жека. – Детина, несколько кофузясь, крепко пожал руки Максу с Петровичем, а Олесе слегка поклонился. – Очень приятно познакомиться.
– Нам тоже.
– Еще из наших тут Валентина, биолог со станции, – усаживаясь к столу, пояснил Петренко, – да Брузенков, фельдшер. Этим точно можно довериться, остальной же контингент…
– Что, все сволочи?
– Да не то чтобы уж такие сволочи, Гриша, а, я бы сказал, равнодушные. Ко всему равнодушные, окромя себя любимых. Микол – знаете, верно, этого гада – к нам подбирается, ходы‑выходы ищет. Электричество, вот, обещал, если под его власть пойдем. Ну, мы собрание провели – процентов семьдесят из тех, кто пришел, против. Это же ему, Миколу‑то, налог платить придется, а зачем, спрашивается? Кому оно тут, электричество это, нужно‑то? Хозяйство у всех, считай, натуральное – куры, утки, овцы с козами, многие и коров держат, свиноматок, да еще охота, рыбалка. Не в городе – с голоду не умрем! На что нам этот Микол сдался?
– И все же не отстанет он от нас, – накрывая на стол, невесело усмехнулась Марина. – Знаю я таких типов. Не так возьмет, так этак. – Лешка, слазь‑ка в подвал за штофом.
– Ого?! – удивился Максим. – У вас еще и штоф имеется?
– Да не один. В подвале нашли, еще бабушкины запасы. – Девушка перевела взгляд на бугая Евгения. – Жека, ты, кажется, одежку обещал захватить.
– А я и захватил.
Бугай снял с плеча объемистую торбу. Развязал, выкладывая на лавку предметы одежды и поясняя:
– Вот костюмчик спортивный… адидасовский… вот шерстяные носки, вот валенки… должны, наверное, подойти. Куртки вот только нет.
– Ничего. – Марина прыснула. – Сойдет и ватник, у нас их на вешалке много… Боюсь вот только, не совсем впору придется, но уж чем богаты, тем и рады. Вы, Максим Андреевич, одежку‑то померяйте за занавеской.
Ого! Максим Андреевич! Тихомиров едва скрыл удивление – она, оказывается, не только имя его – отчество помнит! Вот что значит – людям добро делать.
Пока Макс переодевался – спортивный костюм оказался почти в самый раз, только штаны были слегка коротковаты, ну так все равно заправлять в валенки, а те, слава богу, впору – Петренко по‑хозяйски разлил самогон из большой, зеленоватого стекла бутылки по маленьким голубым рюмочкам, по такому случаю вытащенными Мариной из бабушкиного буфета, смешного, пузатого, с узенькими зеркальцами.
Выпив, закусили рябчиком и картошкой с подливой из сушеных грибков.
Тихомиров даже восхищенно присвистнул:
– Аппетитно! Давненько так хорошо не едал! Это ты, что ли, Марина, так вот готовишь?
Девчонка лукаво улыбнулась, так, что на разрумянившихся с улицы щечках заиграли ямочки:
– Нет, не я это. Книга поваренная, бабушкина. Мы тут с Лешкой всего перепробовали. Раза с пятнадцатого начало получаться.
– Это у тебя – с пятнадцатого, – негромко засмеялся мальчишка. – А у меня – с третьего!
– Ой, с третьего – ври, да не завирайся!
Тут же, за ужином, и обговорили дальнейшие планы, а чего зря время терять? Выслушав историю Петровича, Олеси и Макса, Петренко предложил им немного отсидеться в Калинкине, ну, может быть, с месяц, «пока все не уляжется», а уж затем весной вернуться в город.
– А можете и вообще тут с нами жить, – предложила Марина. – Изба большая, поместитесь.
– Максим‑то с Олесей – да, а вот я… – Петрович замялся. – Судя по всему, меня‑то искать будут с особым пристрастием – инженер‑энергетик Миколу очень уж сильно нужен! Новые мощности строить задумал, подлюка, а что, оборудование есть, подключить только.
– А топливо? – быстро переспросил Макс.
– Так и я про то! – Инженер рассмеялся. – Там, видишь ли, турбина… Можно гидростанцию выстроить. И на плотину бетонные блоки найдутся. Микол этого и хочет – могущество свое электрическое усилить, монополист чертов. И ведь вполне может получиться. Вот я ему и понадобился – других‑то специалистов в городе нет!
– Вот уж утроба‑то ненасытная! Куда там Чубайсу!
Опрокинув стопку, Жека неожиданно подмигнул Максиму:
– Пойдем на крылечко, покурим.
Вышли, оставив остальных в доме, уселись на веранде прямо на порог, выпуская дым в открытую дверь. Вообще‑то Тихомиров давно курить бросил, но сейчас охотно угостился предложенным «Беломором», вполне сознавая, что не только для курения вызвал его сейчас Жека, а больше для разговора.
Так, в общем, и вышло.
– Слышь, Максим… Ты это, Маринку давно знаешь?
– Да с полгода всего. – Тихомиров выпустил на улицу дым. – Ну, как началась эта хрень вся.
– А‑а‑а… А вот Олеся, она – твоя девушка, да?
Макс пожал плечами:
– Можно сказать и так.
Жека улыбнулся – видно слова собеседника пришлись ему по нраву. Посидел, затянулся и, снова выпустив дым, спросил:
– А я вот насчет Маринки… Чего она такая? Ну, колючая что ли. Ни подойди, ни погладь – враз ощерится, вот‑вот в горло вопьется! Хотя девчонка классная – и хозяйка, и вообще… Слушай, ей секс что, вообще не нужен?
Тихомиров задумчиво почесал затылок:
– Сейчас, наверное, да… Покуда не отойдет.
– От чего не отойдет‑то?
– От… Слушай, все‑таки я ее тайны выдавать не буду – хорошо? Короче, несладко ей пришлось. Очень и очень несладко.
– Поня‑а‑атно…
Они вернулись в дом как раз к налитой стопке, выпили, после чего снова заговорили о Петровиче – что хорошо б его спрятать подальше, так, чтоб никто не прознал.
– Есть тут стукачи, есть, – хмуро кивал Петренко. – Я даже догадываюсь кто. Вот, скажем, один молодой человек, из города…
Жека хмыкнул:
– Мишка Хмыреныш что ли?
– Ну да, он… Нет‑нет, Мариночка, мне больше не наливайте, все. Так вот, о Мише… Его здесь у нас Хмыренышем прозвали. По специальности он, прости, Господи, программист, по нынешним временам – нахлебник, к крестьянскому труду не приспособлен, рыбу ловить не умеет, даже грибы собирать – и то не ходок. А живет один, никто его не содержит… Я как‑то за его избу заглянул – туда, к лесу, – мать честная! Одни консервные банки! И все свеженькие – тушенка, шпроты, фасоль… Откуда, спрашивается? Кто и для чего подкармливает?
– А я давно говорил: давно надо было этого Хмыреныша удавить! – стукнув кулаком по столу, громко заявил Жека.
Удар был такой силы, что подпрыгнула со звоном посуда, а одна из стопок – недопитая, Олесина, – опрокинулась, и юная хозяйка избы принялась протирать стол тряпкой.
– Ну, ты это… извини. – Детинушка сконфуженно шмыгнул носом, и Марина шутливо щелкнула его по лбу:
– Да уж ладно! – И посмотрела на Лешку: – Мы сегодня с тобой на печи спим. Кровати – для гостей.
– Само собой, – по‑мужицки солидно отозвался мальчишка.
Обещав Петровичу «что‑нибудь придумать», Петренко с Жекой ушли, пожелав гостям спокойной ночи, и те принялись укладываться спать.
Максиму с Олесей было постелено на просторной деревенской кровати с высоким матрасом и большими никелированными колечками и шариками. Сшитое из разноцветных лоскутков одеяло казалось волшебным покровом какой‑то феи сна – едва молодые люди улеглись, как их веки тут же смежились. Первой – почти сразу же – заснула Олеся, а Максим, конечно же, сперва подумывал и о сексе – была у него такая мысля, однако по здравом размышлении пришлось ее прогнать: во‑первых, Олесю будить жалко – натерпелась, бедолага, умаялась, а во‑вторых, стыдно как‑то: вон, Петрович за занавеской храпит, да и на печке Марина с Лешкой о чем‑то долго шептались, хихикали. Да еще деревенские ходики на стене – старинные, с гирями: тик‑так, тик‑так… Вот под это «тик‑так» Максим и уснул, а когда проснулся. было уже позднее утро.
Марина, судя по звукам, возилась у печки – готовила завтрак или обед, а Лешки что‑то было не слыхать, видать, уже усвистал куда‑то.
Олеся, кстати, еще спала…
Тихомиров не стал ее будить, осторожно поднялся, вышел на кухню.
– Доброе утречко, – сказал негромко.
– Ой! – Марина обернулась, оторвалась от стоявшей на ошестке посудины. – Это вы, Максим Андреевич… Как спалось? Как девушка ваша?
– Спасибо, хорошо. Вашими заботами, Мариночка!
Ах, ну до чего ж она была хороша! Просто дюже как хороша в этих узеньких джинсиках, в коричневой с белыми кружевами кофте, лихо завязанной на животике в узел. Ах какой животик… И под кофточкой – чувствуется – больше ничего‑ничего нет!
– У вас тут на лице что‑то… соринка… – Марина приблизилась, протянула руку. – Я сейчас сниму…
Ах… Тихомиров закусил губу… как же хотелось ему сейчас схватить эту «новорусскую» девчонку в объятия, развязать кофточку, осторожно целуя грудь, стащить джинсы…
А девушка, словно что‑то почувствовав, подалась к нему, коснулась явно ощутимой под тоненькой кофточкой грудью.
На веранде загремели ведра.
– Лешка воды принес. Надо встретить.
Марина поспешно отворила дверь, глядя, как пришедший с колодца Лешка деловито поставил в углу ведра с водой. Уселся на лавку, распахнув полушубок:
– Чего скажу!
– Чего? – Девушка скривила губы в усмешке. – Небось опять все сплетни по деревне собрал? И что интересного говорили на этот раз колодца? Обсуждали последние моды? Или у кого какая корова отелилась?
– Не‑а… – Лешка покачал головой. – Просто Мишка Хмыреныш для чего‑то пацанов к себе в избу зазвал.
– Мишка Хмыреныш? Пацанов? – Марина недоуменно пожала плечами. – Так он же вроде не голубой?
– Не голубой… А позвал! Не всех, а только самых проверенных, с кем и раньше, еще когда компьютерщиком был, знался.
– Ну, позвал… И что?
– А то! – Подросток приосанился. – Я вот думаю: наверняка Мишка их на какую‑нибудь пакость подбить хочет! Такой уж он человек – подлый.
– О чем разговор, молодые люди? – наконец поднялся и Григорий Петрович.
Обернувшись через плечо на ходики, хмыкнул:
– Вот это да! Двенадцатый час уже. Давненько я так не спал!
– Я, кстати, тоже, – засмеялась за занавеской Олеся. – Спасибо хозяевам.
Марина пожала плечами:
– Да не за что. Садитесь вот завтракать. Лешка вчера, до вас еще, на речке рыбы наловил – я ушицу сварила. Лешка, есть будешь?
– Не‑а… Пойду на речку сбегаю. Может, снова так с рыбой повезет?
Схватив с печки шапку, мальчишка выскочил из избы.
А гости, степенно умывшись под рукомойником, уселись завтракать.
– Иван Лукич в полдень обещался зайти, – негромко сказала Марина. – Вы лепешки‑то ешьте! Заместо хлебца.
– Сами пекли?
– Конечно. Вон у меня какая печка! Что хочешь выпечет.
Пока завтракали, пока то да се, – попросив у хозяйки иголку с нитками, Олеся подгоняла одежду, – с речки вернулся Лешка. И не один – с приятелем, таким же светленьким и примерно такого же возраста пареньком, только выглядевшим более интеллигентно. Марина, похоже, его тоже знала:
– Димка, садись с нами завтракать!
– Здрасьте…
Паренек оказался вежливым. Опустил глаза, разулся, уселся…
И удивленно моргнул ресницами:
– Ой!!! Дядя Максим!
– Ого! – засмеялась Олеся. – У тебя тут уже и племянник?
– Здорово, Димыч! – Тихомиров поздоровался с пацаном за руку. – Как сам? Как матушка?
– Да ничего… Ой, дядя Максим, я ведь, кажется, из‑за вас сюда и пришел!
– И не пришел. – Поставив к печке валенки, Лешка уселся рядом. – А я тебя привел. Чтобы ты рассказал, что вам там Мишка Хмыреныш указывал.
– И не указывал, а просил. Ящик пепси‑колы обещал, между прочим, если мы здесь, в селе, чужих отыщем. Двух мужчин и одну девушку. Один мужчина пожилой, другой – молодой, здоровый… Это ведь вы, дядя Максим?
– Похоже, что я. – Макс улыбнулся. – Беги, Димыч, за пепси‑колой! Нашел!
– Да ладно вам издеваться‑то!
– А быстро они… – Тихомиров переглянулся с Петровичем. – Быстро расчухались. Леш, Димыч, в деревню кто‑то чужой приходил?
– Да нет вроде. – Пацаны дружно пожали плечами.
– Мишка Хмыреныш из города как раз сегодня утром вернулся, – тут же сообщил Димка. – Говорит, скоро все восстановят: и электричество, и компьютеры, и Интернет!
– Ну, насчет Интернета – это он явно погорячился, – хмыкнул Максим. – И часто этот Хмыренок в город шастает?
– Да в месяц, бывает, что по три раза. Друзья там у него… родственники.
Ходики, зашипев, пробили полдень. И тотчас же в дверь постучали: Петренко явился вовремя, как и обещал.
Ему тоже сообщили новость – ту, что принес Димка.
– А знаете, я почему‑то так и подумал. – Иван Лукич поправил очки. – Зашел вот к Валентине, мамке его… Хорошая женщина. Муж ее бывший, не Димкин отец, а другой, второй…
– Дядя Валера, фермер, – охотно подсказал Димыч.
– Да‑да, именно он… У него участок в какой‑то уж совсем дальней глуши, за рекой. Они там с сожительницей и пашут, и сеют, за продуктами редко когда выезжают, бывает, и месяца три безвылазно у себя живут, этакие бирюки.
– Да уж, дядя Валера людей не жаловал!
– В общем, Валентина ближе к вечеру зайдет, расскажет, куда идти да как…

* * *

В ожидании вечера было решено никуда из дому не выходить и по деревне не шастать – совершенно незачем было привлекать к себе внимание. А костюмы Деда Мороза и Снегурочки Тихомиров решил от греха сжечь. Скомкал уже, подошел к печке…
– Постойте! – решительно возразила Марина.
Макс пожал плечами:
– А зачем оставлять? Лишняя улика.
– Нет, оставлять не будем. – Девушка улыбнулась. – Просто мы с Лешкой, как вас проводим, на охоту пойдем… И костюмчики ваши где‑нибудь в лесу бросим… Все как положено – с кровью, со стрелами, ну, с теми…
Петрович одобрительно ухмыльнулся:
– Молодец, Мариночка, хорошо придумала!
Девушка уперла руки в бока и расхохоталась:
– Так я хоть и блондинка, но не дура!
– Это уж точно.

* * *

Вечером пришла Валентина, принесла специально для Макса бутылку вина – узнала уже от Димки, посидели, поговорили, решили.
– Главное, чтоб он нас не прогнал, этот ваш фермер, – опасался Петрович.
– Не прогонит. – Женщина улыбнулась. – Вы только скажите, что в работники, и цену попросите не очень большую.
– Не очень большую – это сколько? – заранее уточнил Максим.
– Ну, тысяч десять – двенадцать… И его кормежка.
– Понятненько… А что, фермеры еще деньгами расплачиваются?
– Этот вполне может… Ну, увидите завтра.
– А мы вообще‑то к нему пройдем?
– Пройдете, – тут же уверил Иван Лукич. – Мы с Евгением специально по карте все посмотрели. Это только так кажется, что бывший муженек Валентины у черта на куличках живет. Дорога‑то мимо болот петляет. А если по прямой… Как раз в кокон укладывается.

* * *

И снова пришла ночь, и снова Максим маялся, чувствуя рядом жаркое тепло Олеси. И все так же храпел Петрович, а на печке о чем‑то шептались Марина и Лешка.
Олеся долго не засыпала, видно было – ей хотелось того же, чего и Максу… Ладно, будет еще время…
Тихомиров встал, натянул штаны и вышел, будто в уборную. Сам же сел на лавочку на веранде, ругая себя за то, что не стрельнул у того же Жеки пару «беломорин». Тогда было бы легче…
Мертвая тишина висела над всей деревней – не слышно было шума машин, телевизоров, магнитофонов, даже собаки не лаяли. Этакая мертвая жуть!
Нет, все‑таки не совсем мертвая…
Вот скрипнула дверь…
На веранду вышла Марина, тоже полуодетая, лишь длинная вязаная кофта с большими пуговицами.
Вышла, уселась на лавку рядом:
– Жарко как… Зря с вечера натопили, никак не уснуть.
– Так и ночь вроде теплая… Оттепель что ли?
– Да нет, это просто так кажется, с тепла…
Марина вдруг придвинулась ближе и, обняв Макса за шею, принялась с жаром целовать его в губы, в шею, в грудь. А руки, нежные руки ее щекотали кожу…
– Марина, Марина… – честно пытался совладать с собою Максим.
– Прошу… не отвергайте меня… мне… мне просто надо… – шептала девушка… вот уже сбросила с себя кофту… – надо… иначе… иначе я никогда не приду в себя… никогда не буду такой, как раньше… слышите? Никогда… Ну… Ну же! Пожалуйста…
Максим ощутил на губах что‑то соленое… Слезы…
– Вот только не надо плакать… – крепко прижав к себе девушку, прошептал он.

Глава 11
Заречье

О боже мой! Вот это – жизнь:
Проста, тиха…

Поль Верлен

Они вышли из Калиновки еще засветло, часов в шесть утра: Максим, Олеся, Петрович и Марина с Лешкой. Последние двое знали окрестные леса, пожалуй, получше местных старожилов, ибо добывали себе пропитание охотой и рыбной ловлей. Хищно пригнувшись, «новорусская» девчонка шла впереди, время от времени останавливаясь и дожидаясь отставших.
Сразу за ней следовал Лешка, а уж потом – все остальные. Замыкал шествие Тихомиров, которого Петренко снабдил старым, но вполне еще надежным дробовиком. С ним Макс чувствовал себя вполне уверенно, даже здесь, в почти непроходимой лесной чаще, куда еще с полчаса назад свернули с занесенной снегом дороги.
Желтая мгла над головами постепенно светлела, зачинался день, довольно теплый, но, слава богу, не настолько, чтоб мокрый снег лип к лыжам. Стоял легкий морозец, градусов, наверное, в пять или даже в три.
Тихомиров хорошо видел уверенно идущую впереди Марину. Оглядываясь, девушка иногда встречалась с ним взглядом и улыбалась. А вот Максим чувствовал себя как‑то не очень, все спрашивал себя: а стоило ли допускать то, что случилось вчерашней ночью? Стыдно было перед Олесей…
Однако, с другой стороны, какой радостной выглядела Марина! Может быть, она вновь почувствует себя прежней или, по крайней мере, сделает к этому первый шаг… или сделала уже… вчера ночью…
Пройдя километров пять по узенькой лесной дорожке, к обеду компания вышла к неширокой реке, занесенной снегом. Через реку был перекинут трос канатной переправы, видать, фермер не очень‑то любил незваных гостей, ведь куда проще было бы просто оставлять у берега лодку.
– На лодке тут не пристать, – словно отвечая на мысли только что подошедшего Макса, тихо промолвил Петрович. – Вон обрывы какие! Мы и сейчас‑то вряд ли влезем, придется походить вокруг, поискать.
За желтым туманом тускло сияло солнце. Немного передохнув, путники пересекли реку и, найдя более‑менее приличный участок, взобрались на холм, откуда и увидели ферму. Жилой дом барачного типа с дымящей трубой, занесенная снегом пасека, бревенчатая банька, приземистая кирпичная ферма. Около фермы виднелась зеленовато‑желтая навозная куча, рядом с которой стоял синий трактор «Беларусь» еще советской модели.
В окнах барака и на ферме явно горел электрический свет!
– Ого! – усмехнулся Максим. – У них тут и генератор. Неплохо устроились.
– Ну да. – Приложив ладонь козырьком ко лбу, Петрович пристально осматривал постройки. – Если их тут всего двое, как же без автоматизации с коровами‑то управиться? Чай, не одну и не две держат. Десяток, а то и более.
– Это сколько же горючего для генератора нужно!
– А во‑он, за банькой, бочка. Раз в год, видать, завозят трактором, там, через Трехозерье, дорога лесная есть.
Тихомиров оглядел всех и улыбнулся:
– Ну, тогда что ж? Пойдем? Посмотрим, что это за Божий уголок.
Обнявшись на прощанье с Мариной и Лешкой, беглецы медленно пошли по склону холма вниз – спешить после довольно‑таки утомительного пути больше не хотелось, да и лыжи были не беговые – широкие, охотничьи.
По пути несколько раз оборачивались – провожатые все еще стояли на вершине холма и махали руками.
– Хорошая девушка эта Марина, – нагнав Макса, негромко промолвил Григорий Петрович. – И охотница, и работящая, и… Сразу видать, из деревни.
Тихомиров лишь улыбнулся, ничего вслух не сказав. Пускай будет из деревни, какая разница?
Уже послышался заливистый собачий лай – из будок выскакивали посаженные на цепь собаки вполне добродушного вида. И лаяли они не остервенело, а так, для порядку.
– Хороший, хороший… – проходя мимо одного из псов, улыбнулся инженер. – Служишь, кости не зря грызешь.
Они уже успели снять лыжи, когда на крыльце наконец появился хозяин – невысокого роста заросший рыжеватой бородой мужичок в старых залатанных джинсах и свитере. Оглядев гостей, неожиданно улыбнулся:
– Здравствуйте, добрые люди. Охотники? Или так – туристы?
– Да как вам сказать…
– Давайте‑ка не стойте – заходите в дом.
Фермер, видать, только что растопил печь – слышно было, как за чугунной дверцей весело потрескивали дрова. Напротив печи, у окна, стоял обеденный стол, за ним – шкаф и полка для посуды и снеди.
– Садитесь, добрые люди. – Мужичок приветливо кивнул на скамейки. – Сейчас чайку попьем.
Ах как славно было вот так сидеть, в тепле, за накрытым столом, и никуда не нужно было идти, и можно было спокойно вытянуть ноги…
За чайком‑то гости и сказали все, что хотели сказать, вызвав у фермера весьма неоднозначную реакцию.
– В работники, значит, хотите наняться? – Мужичок озадаченно почесал бороду. – Так это вам с хозяином говорить надо.
– А вы что, не хозяин?
– Нет. Я сам в работниках.
Мужичок прищурился и, закурив «Беломор», бросил пачку на стол:
– Угощайтесь.
– Спасибо… А хозяин‑то когда явится?
– А черт его знает! – Работник неожиданно расхохотался. – Я его с лета не видел. Как уехал в июле в Трехозерье, так с тех пор и носу не показывал… Такое с ним бывает. Он ведь такой человек, своеобразный, может запросто куда‑нибудь рвануть – в Питере квартира, дружки в Москве, да и у финнов… В общем, есть куда податься.
– А ферма как же?
– А что ему ферма? Так, блажь… Но весной объявится, тут уж и думать нечего. Вообще‑то и перед Новым годом должен был заглянуть, да, видать, не сложилось что‑то. Слушайте, вы не знаете, что там с ретранслятором случилось? Что‑то никак радио не настрою, о телевизоре уже и не говорю.
– Не знаем. – Максим отхлебнул ароматного чайку из большой щербатой чашки. – А вы, значит, с лета тут безвылазно живете?
– Ну да. В мае еще как‑то выбирался в поселок за продуктами, ну а летом хозяин всего привез, живи – не хочу. Муки вдосталь – хлеб пеку, консервы имеются, сало, да, вон, грибов по осени насушил, на охоту‑рыбалку хожу – места здесь богатые, чего еще надо? Даже водки ящик имеется, я уж, грешным делом, на Новый год бутылочку выпил… А остальное – держу.
– А как вас зовут‑то?
– Александром Иванычем… но лучше зовите Саньком… и коли уж вы тоже в работники, то давайте дальше на «ты», ладно?
– Так, Алек… Санек, хозяину твоему работники‑то нужны? Не зря мы сюда явились?
– Конечно, нужны, говорю же! Он всегда по весне нанимает – летом тут работы много. Конюшню вот задумали строить, бревна лежат пока, надо б ошкурить. Да вы не думайте, я тут у хозяев заместо управляющего – могу и сам кого хошь нанять. Только… зарплата если устроит…
– А сколько?
– Ну… – Санек задумчиво поднял глаза к потолку. – За сезон – полсотни плюс наша кормежка.
– Пятьдесят тысяч?!
– Но сезон тут с мая по ноябрь. И работать придется много. А вам – так еще и бревна шкурить, хоть вот прямо сейчас…
Максим дернулся, и управляющий снова расхохотался:
– Сиди, сиди, мил человек, не убежит она, работа‑то, успеем… Значит, с оплатой вы, как я понимаю, согласны?

* * *

И вот с того времени, а был уже конец февраля, беглецы и поселились на ферме. Максим с Олесей заняли дальнюю комнату, сдвинув вместе два топчана, Петрович и Санек спали в проходной, так сказать в гостиной, с двумя старыми креслами, сервантом образца конца пятидесятых годов и телевизором. Работали каждый день с раннего утра – доили коров, убирали навоз в коровнике и свинарне, шкурили бревна. Вечера, правда, все были свободны – Тихомиров все‑таки уговорил управляющего поберечь горючее и генератор. Верней, попытался.
– Да чего его беречь‑то? – смеялся Санек. – У нас этих генераторов вон, в сенях, аж три штуки! Да еще и на чердаке один – запасной. Они и от газового баллона работать могут.
– Так баллоны‑то…
– Баллонов хватит. А летом хозяин еще привезет.
Как выяснилось уже довольно скоро, помощник фермера вообще не представлял, что сейчас делается в мире, точнее сказать – в районе и в городе. Жил себе на ферме безвылазно, выбираясь лишь в лес, за грибами да на охоту, да и вообще – похоже, что сознательно избегал населенных мест. Максим в конце концов выяснил почему: Санек‑то оказался судимым, мало того, еще и в розыске – так что не резон ему было светиться. Да он о своем житье‑бытье и не жалел – всего было в жизни много: и на зоне приходилось чалиться, и бомжевать, один раз даже угодил в рабство к каким‑то восточным купцам – шить на заброшенном складе куртки.
В общем, к людям Санька не тянуло и окружающий мир был ему интересен лишь в смысле продуктов и выпивки. Про ящик водки он, конечно, наврал – нет, ящик‑то, наверное, и был, только вылакал Санек не одну бутылочку, а весь запас. И даже как‑то признался, что пытался перед Новым годом выбраться за водкой в Трехозерье, да не смог, «леший закрутил» – проходил шесть часов кругами, едва не заблудился, да, плюнув, еле вышел на ферму. С тех пор и не ходил больше.
О том, что случилось с районом, по общему согласию, беглецы не рассказывали, да Санек и не спрашивал, больше интересуясь охотой… А когда узнал, что Петрович может собрать самогонный аппарат, то тут уж радости его поистине не было предела!
– Да, Петрович, дорогой мой, что ж ты раньше молчал‑то, а? У нас же тут целая слесарня… да я по технике не мастер… Бидон? Конечно, найдем, и трубку для змеевика надыбаем – на чердаке, сам же видел, всякого хламу много.
И вот наконец настал этот день… Поистине праздничный! Весна уже была в самом разгаре, сугробы съеживались прямо на глазах, на полянах, на склонах холма появились проталины, прилетели грачи, жаворонки… Красота! Эх, если б еще голубое небо и яркое сияющее солнце, а не этот туманный желтоватый мячик!
Брагу приготовили заранее – из турнепса. Олеся хмыкала и советовала «для пикантности» добавить навозу, на что мужики отвечали дружным угрюмым молчанием – не бабское это дело, в столь серьезные вопросы мешаться!
– Мы вот, помнится, в армии из томатной пасты гнали, – радостно потирая руки, делился воспоминаниями Санек. – А бывало, из «Помарина».
– Из чего? – недоумевала Олеся.
– Паста такая была зубная, болгарская. А еще можно было гуталин на хлебец тонким слоем намазать…
– И что?! Есть?!
– Да не есть, экая ты непонятливая девчонка‑то! Гуталин потом счистить, и хлебец этот – на бражку самое то!
И вот уже запалили газовую плитку. Поставили бидон, сверкающий в лучах туманного солнышка, пробивавшихся сквозь распахнутую форточку. Осторожно приладили змеевик, конденсатор…
И пошел, пошел процесс‑то! Заскворчало, зажурчало, закапало! А запах‑то какой, черт побери с кочерыжкою, а запах!

Запах тополиный и сиреневый
над Москвою майскою поплыл, –

принюхиваясь, с выражением продекламировал Санек.

Встретились весною дети с Лениным,
Ленин с ними долго говорил.
Надо, чтоб росли вы коммунистами,
И тогда нам бури нипочем,
Радовалось солнышко лучистое,
Слушая беседу с Ильичом!

– Вот это да!!! – Максим в восторге хлопнул себя по коленкам. – Да ты, Санек, прямо чтец‑декламатор… Только вот взгляды у тебя – определенно «левые». Ты б еще про Троцкого стихи прочитал!
– Или про Берию! – засмеялся инженер.
– А что? Могу и про Берию! – приосанился чтец:

Сегодня праздник у ребят,
Ликует пионерия.
Сегодня в гости к нам придет
Лаврентий Палыч Берия!

Согнувшись на топчане, Олеся уже не смеялась, а тихо скулила…
Тихомиров даже растревожился, оторвался на секунду от аппарата, заглянул в комнату:
– Ты как тут?
– У‑у‑у… умрешь тут с вами от смеха!
– Ты погоди сейчас умирать, надо еще выпить! Ты, чем валяться, на стол бы собрала, все равно уж работать сегодня не будем.
И вот уже наладили стол – картошечка с тушенкой, соленые огурчики, грибки маринованные, хлебушек – вчера только испекли… Стаканы граненые наполнили… Слеза! Слеза!
– Ну… – Утерев слезы счастья, Санек поднял стакан. – За то, чтобы все!
– Поехали!
Выпили… умм… закусили…
Олеся закашлялась, и Максим, постукав ее ладонью по спине, посоветовал:
– Ты в два горла‑то не пей, а то остальным не хватит.
Девушка снова принялась хохотать.
Налили по второй, по третьей…
– Эх, – радовался Санек. – Хорошо, я турнепс свиньям не скормил. А ведь собирался!
– Не было б турнепса – из навоза бы нагнали.
– Или из зубной пасты.
– Из всего можно гнать, был бы аппарат только. Эх, Петрович, светлая у тебя голова! За тебя сейчас и выпьем… Ну, за инженера!
– За инженера! Ура, товарищи, ура!

* * *

А потом Максим вышел на крыльцо подышать воздухом. Несмотря на желтое туманное небо, солнышко все же уже припекало вполне ощутимо, и оттого на душе было как‑то радостно. Не от самогона радостно – от солнца, от весны, от надежд…
– Природой любуешься? – Олеся выбралась на улицу в сапогах и с ведрами. – Пойдем молочка принесем, да поросятам пора задать корму…
– Пойдем…
Перехватив ведра, молодой человек зашагал позади, невольно любуясь ладной девичьей фигуркой в зеленой, в обтяжку, кофточке и мешковатых камуфляжных брюках – других на ферме не нашлось.
– Слышь, Олеся, постой…
Они остановились у дальней стены коровника, на солнышке, ох как припекало!
– Жарко как… – Макс поставил ведра и лукаво подмигнул девушке. – Ну, что? Пока никто не видит…
– Ой, Максим…
– Ты еще скажи, что не хочется!
– Да хочется, но, ведь коровы…
– Подождут коровы, и поросята тоже подождут… Ну…
Обняв Олесю, Максим быстро снял с нее кофточку, стащил майку и, ласково погладив упругую, налившуюся любовным соком грудь, впился губами в соски, одновременно стягивая с девчонки брюки…
Они занялись любовью здесь же, прижавшись к нагретой солнцем стене коровника. Олеся стонала, томно закатывая глаза, и обнимала Макса с такой силой, что было непонятно – кто тут вообще больше хотел‑то?
Даже ведра перевернули, а потом посмеялись да пошли в коровник. Шесть дойных коров было в стаде, плюс стельная телочка да два нетеля…
Задав коровенкам корму, Тихомиров уже собирался выйти – помочь Олесе раскидать на поле навоз, небольшую кучу… Но что‑то задержало молодого человека на пороге, складывалось почему‑то такое впечатление, будто здесь, в коровнике, чего‑то не хватает. А чего здесь могло не хватать? Доильные аппараты на месте, электропоилка тоже… Максим пересчитал и тут же хмыкнул – да кому здесь воровать‑то? Кругом один лес, людей поблизости вообще нет. Ну, если только охотник какой забрел, так как он аппарат унесет‑то? Да и зачем он ему, спрашивается?
– Максим, ты долго там? – Олеся заглянула с улицы в распахнутые настежь ворота… Заглянула и застыла как вкопанная.
– Макс, а нетель‑то вторая – где?
– Какая еще нетель?
– Ну та, рыжеватая такая телочка, Ленка. Манька – вон, сено жует, а Ленки нету!
Тихомиров глянул и обомлел – ну точно! Не было нетели! Свели!
– А ну, пойдем‑ка посмотрим!
Макс и Олеся тут же обежали вокруг коровника, но следов коровьих копыт не нашли.
– Может, ее там, по насту, свели? – девушка показала рукой на слежавшийся снег, тянувшийся серым языком до самого леса.
– Может. – Пожав плечами, Максим быстро зашагал по насту, пристально глядя под ноги… Нет, отпечатков копыт не было!
– А может, ей на ноги мешковину привязали? – предположила Олеся. – Ну, чтоб следов не оставлять. Я где‑то про такое читала… или в кино видела.
– Пойдем‑ка лучше к нашим, – немного подумав, махнул рукой Максим. – Там и решим, что делать да как быть.
Солнце стояло уже высоко, время было обеденное… О чем не преминул напомнить Санек, едва Макс с Олесей вошли в дом.
Тихомиров невесело усмехнулся:
– А некогда, похоже, обедать! Телку с фермы свели!
– Какую еще телку?
– Ну эту, нетель, рыжеватую такую.
– Постой! – управляющий растерянно опустил поднятый уже было стакан. – Так вот взяли и увели? А вы вокруг коровника хорошо смотрели? Может, сама выбралась да куда‑нибудь забрела? Ты, Олеся, обед готовь, а мы с мужиками поищем.
Прихватив на всякий случай ружья, все трое выбежали из дому и в первую очередь рванули к коровнику, где и подтвердилось отсутствие нетели.
– Ну, что я говорил? Свели! Коровник у вас ведь на замок‑то не закрывается – кто хочешь заходи, что хочешь бери…
– Да кому тут заходить‑то? – Вмиг растерявший весь свой хмель Санек сдвинул на затылок шапку. – Вот что! В орешнике посмотреть надо. Там овраг – по насту вполне могла добрести, а там свалилась – не вылезти. Эх, как бы до нее волки раньше нас не добрались! Хозяин потом из зарплаты вычтет…
– А дорого стоит телка‑то? – на ходу поинтересовался Максим.
Управляющий сплюнул и выругался:
– Да уж, не мало… Во‑он, орешник‑то, в балке – там еще и снег почти не растаял… Не понимаю – здесь хоть и наст, и снежок слежался, а все же телочка должна была бы хоть какие‑то следы оставить.
– А вон, кажется, след! – Идущий позади всех инженер вдруг остановился и махнул рукой. – Вон, на проталине… Такое впечатление, что соскользнул с наста.
Подойдя к проталине, Тихомиров озадаченно свистнул – если это след, то… Больно уж здоровущая лапа!
– Думаю, это медведь, – тихо заметил Петрович. – Недаром вчера весь вечер собаки лаяли.
Максим хмыкнул:
– Так они каждый день лают. И каждую ночь тоже. Да и рано еще медведям.
– А вдруг какой‑нибудь бродячий, шатун? Или этот… рано проснувшийся. Оголодал за зиму, схватил телку да уволок…
– Тогда бы кровь была, – резонно заметил Санек. – Да и видно было бы, как волочил. А тут… Не на плечах же он ее утащил? Но вообще посмотрим – медведь, он та еще сволочь, хитрая, и гурман – с гнильцой мяско любит, с запашком. Огрел нашу коровенку лапой, утащил… и где‑нибудь рядом, в лесочке, хворостом прибросал – пусть, мол, подгнивает… Медвежий обед всегда по запаху угадать можно, если где гниль – оно самое! Походим‑ка, братцы, тут, возле овражка, понюхаем… Только осторожно – медведюга на вас сейчас запросто кинуться может – вот ему и второе, и третье…
Что и сказать – обрадовал.
Тихомиров скинул с плеча дробовик, тот самый, что еще в Калиновке вручил ему Петренко. Инженер тоже был вооружен, стареньким, правда, ружьишком, а вот Санек прихватил хозяйскую «Тайгу» – штуку знатную.
Напряженно оглядываясь, все трое разошлись, правда, не особенно далеко, в пределах видимости и хорошей слышимости. И все вглядывались, вглядывались в слежавшийся снег, в проталины, в прошлогоднюю желто‑коричневую траву, впрочем, кое‑где уже бурно пробивалась и свежая, зелененькая, приятно посмотреть после зимы‑то!
Ни Макс, ни Петрович так ничего и не обнаружили, а вот управляющему повезло больше – не прошло и минут пятнадцати, как он уже кричал, размахивая «Тайгой»:
– Сюда, сюда, мужики! Нашел, кажется.
Новоявленные поселенцы вмиг оказались рядом с Саньком, а тот приложил палец к губам:
– Тсс!!! Нюхайте… Как раз оттуда ветер, с распадка…
И в самом деле! С поросшего осиной и кленом распадка вдруг повеяло такой жуткой гнилью, что Тихомирова чуть было не вывернуло наизнанку – не пришлось и принюхиваться!
– Там, – довольно осклабился Санек. – Там у него – мясцо… Лося, верно, забил с неделю назад… И наша телочка где‑то там же!
– Так как же он умудрился‑то? – все удивлялся Григорий Петрович. – Ведь крови‑то нет!
– Да просто сломал нетелю шею да уволок, крови и немного, да еще ветер – выветрилась. Короче, мужики, нам этого медведюгу обязательно выследить нужно, – со всей серьезностью произнес управляющий. – Иначе он тут нам все стадо перетаскает. Уж раз повадился!
– Медведя? С нашими‑то ружьишками?
– Ниче! Зато у меня машинка хорошая. – Санек любовно погладил «Тайгу» по ложе. – Ухайдакаем гурмана, будьте спок! Пошли… глянем, где засаду ловчее устроить. Медведь – зверюга хитрейшая!
– А может, засаду лучше на ферме? – подумав, предложил Макс.
– Можно и там. – Санек кивнул. – Только долгонько ждать придется – медведюга, покуда украденную телку не сожрет, на ферму не сунется. Зачем? Посмотрим уж здесь… Может быть, капкан наладим.
– Да, капкан – это было бы здорово. – Тихомиров довольно улыбнулся – караулить в засаде голодного медведя ему как‑то не очень хотелось.
– Да‑да, капкан. – Управляющий облизал губы. – Во‑он, видите, тропка?
– Нет.
– Да вон же, на деревьях еще ветки обломаны… нижние.
– Ага… вижу!
– А вон, за деревьями, валежник. Думаю, там наша телка и есть. Подходить не будем – вдруг да учует, как явится? Все, пошли за капканом.
Максим и сам не сообразил, когда он увидел вдруг мелькнувшую за кучей валежника тень. Наверное, тогда только, когда Санек уже успел выстрелить… И сразу раздался вой! Ни на что не похожий, крайне озлобленный, жуткий! И вой этот Тихомиров уже слышал, правда, не сразу сообразил где, не до того было.
Санек снова прицелился, однако на этот раз выстрелить не успел. Что‑то просвистело в воздухе, и в грудь управляющего вонзилась стрела. Пронзила насквозь – хищный сверкающий наконечник, разорвав ватник, вышел из спины, Санек, закатив глаза, повалился навзничь… Вот только что стоял, целился – и нет его, лишь только в груди трепещет стрела с огненно‑красными перьями!
Знакомое оперенье… Значит…
– Петрович! На землю, быстро!
Тихомиров прыгнул за дерево – раскидистую сосну, на ходу ухватив за локоть напарника. Вместе и залегли, спрятались.
– Что это было, Максим? – торопливо переспрашивал инженер. – Стрела что ли? Нет, правда стрела? Мне не показалось?
– Не показалось. – Прижимая к щеке приклад, молодой человек закусил губу. – Помнишь трехглазых?
– Так они что же… стрелять умеют?
– Судя по несчастному Саньку – еще как!
И тотчас же, словно в подтверждение словам Макса, точно такая же стрела впилась в коричневый ствол сосны. Впилась и зло задрожала, загудела, словно недовольно ругалась. А в кустах орешника показалась жуткая трехглазая морда с оскаленной клыкастой пастью.
Тихомиров пальнул, не раздумывая, и, похоже, попал – снова раздался вой, и трехглазый поспешно скрылся.
– Господи, – перекрестился Петрович. – Что же, выходит, эти монстры и сюда уже добрались. В этакую‑то даль!
Максим не очень‑то слушал его сейчас, он смотрел… Нет, не на распадок, где затаился жуткий трехглазый вражина, а рядом, на проталинку, где расцветали голубым, фиолетовым, синим и желтым волшебные цветики‑семицветики. Теперь понятно, откуда здесь взялись монстры!
– Петрович, быстренько отходим к ферме, – перезарядив ружье, тихо распорядился Максим. – Видишь эти цветы?
– Какие еще цве… Ах, ну да! Все те же. Дверь, так сказать, в иные миры.
– Думаю, раненый монстр хочет побыстрей убраться к себе… А мы ему мешаем! Слышишь, как рычит?
– Да‑да, уходим, пусть убирается, полагаю, вряд ли мы его сможем убить.
– Дробью – не сможем, – усмехнулся молодой человек. – А вот «Тайгу» бедолаги Санька неплохо было бы прихватить.
Трехглазый снова завыл, опять просвистела стрела, едва не угодив неосторожно открывшемуся инженеру в ногу.
– Разбегаемся в разные стороны, встречаемся во‑он у той березы…
– Понял! – Петрович кивнул.
Максим крепче сжал ружье:
– Ну, тогда… раз‑два…
Вскинувшись, они выскочили из‑за сосны и, словно зайцы, бросились в рассыпную. Что и говорить, бежали так, что пятки сверкали, да постоянно оглядывались, интересно было – за кем же бросится монстр?
А он ни за кем не бросился! Просто промелькнул серой стремительной тенью, подхватил за ногу пронзенный стрелой труп несчастного Санька, прыжком подскочил к цветикам‑семицветикам и, издав жуткий вопль, прямо на глазах исчез, словно провалился в яму.
– Ну и дела, брат. – Петрович снова перекрестился. – Кажется, на этот раз он от нас отвязался.
– Вот именно, что на этот раз, – неопределенно хмыкнул Максим.
– Олесе все расскажем?
Молодой человек развел руками:
– Да уж придется. Думаю, вой‑то она точно слышала.

* * *

Все трое ночь напролет не смыкали глаз, просто не смогли, опасаясь налета чудовищ. Как назло, собаки не унимались, лаяли, и непонятно теперь было, на кого – то ли на волков, то ли…
Олеся заснула лишь под утро, когда стало светлеть, ненадолго задремал и Макс, а Григорий Петрович, нервно закурив оставшийся от бедолаги Санька «Беломор», отправился поглядеть на коровник…
Отсутствовал инженер недолго, и пяти минут не прошло, как ворвался в дом:
– Вставайте! Беда!
– Что? – схватился за ружье Тихомиров. – Что там еще случилось?
– Коровы… Всех телок за ночь покрали… и двух свиней!

* * *

Следующей ночью ферма лишилась остатков скота и всех собак – и теперь у беглецов уже не оставалось никаких сомнений, кто следующий.
– Эти твари явятся за нами в ближайшие дни, а скорее – даже сегодня ночью, – настороженно глядя в окно, подвел невеселый итог Макс. – Может, нам стоит вообще отсюда свалить?
– Если валить, так утром, – вполне резонно возразила Олеся. – Вечером‑то мы куда попремся? Да и вообще, кто‑нибудь обратную дорогу помнит?
– По карте посмотрим, – задумчиво кивнул инженер. – У Санька была… Только обратно в Калиновку нам нельзя, придется в город. Это дня два как минимум…
Олеся вздохнула:
– Давайте лучше считать – три.
– Давайте, – согласился Петрович. – Значит, исходя из этого, нам нужны будут продукты. Слава богу, консервов тут вдосталь, да еще хлеб испечем. Кстати, пора бы уже сейчас тесто поставить – утром лучше уйти.
– А до утра еще дожить надо, – негромко промолвил Максим.
Выпавшая из рук Олеси тарелка со звоном разбилась об пол.
– Умеешь ты развеселить! – Девушка возмущенно нахмурилась, а Петрович предложил укрепить дом.
– Так, на всякий случай… вдруг ворвутся? Засов, конечно, крепкий, да и ружья у нас имеются. И окна хороши…
– Чем же это они хороши?
– Слишком маленькие, – серьезно пояснил инженер. – Чудищам определенно в них не пролезть, застрянут.
– Слушайте! – Тихомиров радостно хлопнул себя по лбу. – А я на чердаке ставни видел! Хорошие такие, крепкие, по крайней мере с виду. Сейчас слазаю, посмотрю…
– Подожди! – Григорий Петрович поднял стоявшую на столе бутыль с остатками первача, разлил по стаканам. – Помянем Санька… Александра Иваныча… Пусть ему земля – пухом.
Как и полагается, не чокаясь, выпили. Помолчали…
Предчувствие чего‑то нехорошего охватило всех и никак не хотело покидать, оставалось лишь подавить это чувство, занявшись делом.
Олеся принялась месить тесто, а Максим с Петровичем – устанавливать ставни, тщательно закручивая гайки на длинных стальных болтах.
– Нам бы только этих монстров заметить…
– Заметим. Вон, Петрович, в середине дырочки. Как раз и прицелиться можно будет.
– Прицелимся… Жалко, собак не осталось!
Укрепив ставни, заперли на засов дверь в сенях, маленькие оконца на чердаке решили использовать в качестве бойниц, а сени – как первый форпост обороны. Готовились тщательно – разложили ружья, зарядили волчьей дробью патроны…
– Хорошо… – забивая пыж, скалился Петрович. – Монстры монстрами, а этот гостинец им вряд ли понравится. Эх, жаль Санька, бедолагу! Максим, ты как думаешь, чего трехглазые в прошлые ночи в дом не полезли?
– Не знаю. – Тихомиров пожал плечами. – Может, побоялись – добычи тут и без нас много было. А может, и пробовали, да не получилось, дверь не смогли открыть – засов все‑таки.
– Интересно, много их тут… монстров этих… И почему они раньше не объявлялись?
– Так раньше, может, сытые были… Вообще‑то, Санек покойный обмолвился как‑то – еще по осени два теленка пропало. Так опять же, все на медведей грешили.
– Вот вам и медведи…
И тут вдруг в дверь грохнуло. Снаружи кто‑то завыл, и запахло гнилью… Острые когти царапнули ставни, в горнице сдавленно вскрикнула Олеся…
Схватив ружье, Максим взлетел по узенькой лестнице на чердак, высунулся в оконце… Увидав внизу, у крыльца, покрытую серой шерстью фигуру, тщательно прицелился и спустил курок…
Бабах!!!
Выстрел снес монстру полчерепа! Трехглазый даже завыть не успел, в отличие от его напарника – похоже, на этот раз они явились вдвоем. Вот тот завыл, заскрежетал зубищами…
И снова грянул выстрел – на этот раз стрелял инженер, но промахнулся, или это монстр оказался слишком уж ловким – увернулся, гад, укрылся за трактором. А туда свет укрепленной на коньке крыши лампочки не доставал.
– Петрович, топлива для генератора хватит?
– Топлива сколько угодно! Так что повоюем еще, Максим. Всех трехглазых перестреляем. Ой, смотри‑ка – еще один! Вон, за фермой…
– Вижу!
Максим не успел прицелиться – в коровнике резко погас свет, видать, монстр перебил кабель. Эти чудища вовсе не были тупыми! Ага, вот они уже оба – за трактором. Вот вскинули луки – влетевшая в окошко стрела едва не поразила Максима.
– Ах, вы так?! – словно оскорбленный в лучших чувствах, разозлился молодой человек.
И снова выстрелил, пусть даже так, наугад…
Один из трехглазых завыл… или – сразу оба?
– Да, похоже, их всего двое… Ой! Смотри, смотри, уходят… Точно уходят!
– Может, специально выманивают? Так ведь бывает… Ладно, посмотрим…
Тем временем подоспел и хлеб, сели ужинать. Все правильно – война войной, а еда едой. Собрали к завтрашнему рывку мешки‑котомки, приготовили лыжи…
– Мы с этого холма прямиком к реке скатимся, – щурил глаза Петрович. – Ну а там – в лес и к дороге… Вон она на карте…
Олеся повела плечом:
– А если чудища за нами погонятся?
– Так у нас ружья!
– А у них стрелы. И стреляют эти монстры довольно метко.
– Ничего, нам главное – скорость набрать. Да, может, и не будет их утром…
– Поживем – увидим.
Трехглазые больше не беспокоили – не скребли когтями дверь, не ломились, не выли. Ночь прошла спокойно, а утром, едва начало светать, беглецы уже были готовы.
– Подожди‑ка. – Тихомиров положил руку на плечо уже готовой выйти наружу Олесе. – Слазаю на чердак, посмотрю.
Прислонив ружье к стенке, полез… Заглянул в окошко… И невесело свистнул.
Вся дорога к реке, весь склон холма были перекрыты наваленными друг на друга деревьями!

Глава 12
Зазеркалье

Что за чудные места!
Здесь от света удалиться
Да влюбиться – красота!

Поль Верлен. «Валькур»

Да, эти трехглазые ублюдки постарались на славу! Перегородили все.
Григорий Петрович хмыкнул, глядя в щель между ставнями:
– Кажется, они хотят взять нас измором.
– Не думаю, – покачал головой Максим. – Скорее, просто подожгут дом. Интересно даже, почему они этого раньше не сделали?
– Может, просто боятся огня?
– Может.
– А я думаю…
Олеся не успела закончить фразу – страшный оглушительный взрыв потряс все здание до основания! Жахнуло так, что у всех заложило уши, а в окнах со звоном повылетали стекла. С потолка посыпалась пыль, хорошо, что он не был оштукатурен, лишь выкрашен – прямо по доскам – в белый цвет.
– Все живы? – поднявшись с пола, закричал Макс и понял, что не слышит своего крика, совсем не слышит…
Олеся тоже что‑то кричала – что? – размахивала руками, куда‑то звала, нет, показывала рукой…
Ну конечно! Вместо дальней стены дома зияла огромная дыра, в которую могли кинуться хоть десять трехглазых… Откуда‑то снизу валил густой черный дым.
Вынырнувший из‑под стола инженер закашлялся, замахал руками, указывая на мешки, на лужи и ружья – пойдем, мол, все равно уж здесь оставаться нельзя!
Ну, это и ежу понятно, что нельзя, но вот идти… там же засада! Там ведь и ждут! Хотя…
– Идем! – схватив ружье, обрадованно закричал Тихомиров – ему в голову только что пришла великолепная со всех сторон идея… единственно возможное в данных условиях решение.
– За мной, за мной! – Распахнув дверь, Максим оглянулся и схватил Олесю за руку. – Нет, нет, лыж не нужно. Мешать только будут! Да брось ты их, кому говорю? Брось! Вот так… Теперь быстрее!
Выскочив из дому, они услышали позади жуткий вой – видать, трехглазые, воспользовавшись густым дымом, все же ворвались в помещение. Тогда тем более нужно было спешить.
– Не туда, нет! – оглянувшись, Тихомиров махнул рукой инженеру и, кивнув Олесе, быстро побежал к лесу. – За мной, за мной!
– Но там же… там…
– Быстрее!!!
И в самом деле, что‑либо объяснять уже было некогда – с окруженного клубами дыма крыльца выскочили двое трехглазых с огромными копьями в руках. Выскочили, опустились на корточки и, словно сторожевые псы, понюхав воздух, кинулись в погоню за беглецами.
Ну а те прибавили прыти – а что им еще оставалось делать? Теперь уже не надо было никого подгонять – быстро приближаясь, гнусные твари выли и голосили сзади.
– Туда! – Оглянувшись, Максим подхватил едва не споткнувшуюся девушку. – Во‑он к тем сосенкам…
И сам прибавил ходу… И все смотрел под ноги, все высматривал: ну где же? Где?
А позади, уже совсем рядом, слышался торжествующий рев!
Ну?
Вот та сосна… А вот…
Словно разноцветным калейдоскопом ударило по глазам так, что Макс даже на миг зажмурился… Вот они! Цветики‑семицветики…
– Сюда‑а‑а!!!
И, схватив Олесю за руку, прыгнул в цветы… Инженер тотчас же последовал за ними…

* * *

Они словно провалились в лето – да, похоже, это и было лето, солнечное замечательное лето с ярким синим небом над головой, с пением птиц, с прозрачно‑зеленой липовой рощицей и поросшим ромашками и одуванчиками лугом.
По лугу тянулась тропинка – по ней и пошли, постоянно оглядываясь. Нет, похоже, позади все было чисто…
– А ведь вырвались! – радостно засмеялся Петрович. – Честное слово, вырвались. Куда вот только?
– А вот это увидим… – Максим пожал плечами. – Вы это, посматривайте. Ежели вдруг заметите круглые хижины – надо срочно прятаться.
Олеся улыбнулась и сбросила в траву ватник:
– А вообще‑то мне здесь нравится! Очень! Солнце какое… Господи… Теплынь!
Отвернувшись, она расстегнула кофточку, завязала на животе узлом – не так жарко. По ее примеру скинул телогрейку и инженер.
– Но‑но, вы не очень‑то, – оглядываясь, предупредил Макс. – Нам еще возвращаться.
– А может, здесь переждем? – Карие, с блестящей искоркой солнца, глаза девушки загорелись надеждой. – Смотрите, как здорово! Ну, вот это солнышко, небо – голубое‑голубое… эта трава по пояс, ромашки…
– Здорово‑то здорово, – срывая травинку, хмуро отозвался молодой человек. – Только мы здесь долго не протянем. Не забывайте, еды у нас… ну, максимум суток на трое, а воды и того меньше.
– Но вон же река!
– Ага, река… Только вы не забывайте, все это – морок! Отражение, зеркало… точней – зазеркалье. Вот, Олесенька, ма шери, попробуй‑ка, пожуй этот цветок…
– Да что я – корова что ли?
– Ну вот, смотри, щавель…
Максим и сам бросил в рот кислый листочек… и ничего не почувствовал, никакой кислоты, вообще ничего! Пустое место… Листик никак не хотел жеваться, а словно бы куда‑то пропал.
– Ну как? – Тихомиров подмигнул девушке. – Покушала?
Та лишь развела руками и вздохнула:
– Жаль… Ну хоть три дня‑то мы здесь проведем? В речке искупаемся, позагораем… вообще отдохнем, коль уж выпал такой случай.
– Отдохнем. – Молодой человек улыбнулся. – Вы поляну‑то хоть запомнили? Ну, через которую выбираться?
– Да вон она, за липовой рощей, – отмахнулась девушка. – И все‑таки хорошо здесь! Ой, смотрите, там, на холме, деревня! Домики какие красивые…
– А прямо, похоже, шоссе. – Григорий Петрович показал рукою. – Вон, видите, пыль? Только что грузовик с сеном проехал.
Тихомиров потянул носом воздух и ухмыльнулся:
– Судя по запаху, не с сеном – с навозом. Наверное, откуда‑нибудь с фермы.
– Да, повез на поля, – покивал головой инженер. – Я в прошлом году этого навоза телегу прикупил, для дачи. Полторы тысячи отдал.
– Тракторную телегу‑то?
– Ну да.
– Тогда еще дешево.
– Так повезло, сосед трактористом работал.
Впереди, за кустами дикой смородины и лопухами, маячила автобусная остановка – основательное сооружение из серых бетонных плит, такую Максим видел еще зимой, на пути к Калиновке… когда тоже провалился в зазеркалье.
– Мужчины! А куда мы вообще идем‑то?
– Хороший вопрос. – Усмехнувшись, молодой человек посмотрел на инженера. – Действительно – куда?
– Нам бы выждать денек‑другой, – задумчиво промолвил Петрович. – А там, как ни крути, придется возвращаться обратно. Может, и повезет – не будут же эти трехглазые твари там постоянно стеречь?
– Да, – успокоительно – для Олеси – кивнул Максим. – Я тоже полагаю – прорвемся. Тем более, и ружья у нас… Давайте‑ка где‑нибудь тут присядем – проверим все…
Уселись тут же, на травку, среди ромашек и клевера. Олеся завалилась на спину, широко раскинув в стороны руки. Макс только хмыкнул, поглядев на ее волнующе голый животик, улучив момент, когда инженер отвернулся, пощекотал сорванной травинкой пупок:
– Не жарко, в кофточке‑то?
– Да уж, жаль, купальник не прихватила. – Девушка приоткрыла глаза и тихонько засмеялась.
Григорий Петрович между тем вытаскивал из мешков припасы, аккуратно раскладывая все на расстеленный ватник. Выложив, присвистнул, подводя итоги:
– Итак… Как видите, запасов негусто. Консервов мясных – шесть банок, две – говяжьи и четыре – свиные, три пачки макарон, две буханки хлеба, рыбных консервов – шпроты, килька, сайра – восемь банок… Это хорошо… Еще – большая пачка чая «Канди», пачка сахара – двести пятьдесят грамм, три бутылки водички… вот прекрасно, что захватили… кто догадался‑то? Ты?
– Не. – Максим отвернулся. – Олеся, наверное.
– Да, да. – Девушка уселась, скрестив ноги, – Думаю, а что мы будем снег в котелке топить? Время зря потеряем, а запас карман не тянет. Тем более, когда быстро бежишь, все время пить хочется.
– Ну, я и говорю: воды – на сутки.
Тихомиров почесал за ухом:
– Если экономить, можно и на пару дней растянуть.
– Ага, – вскинулась девушка. – Ты посмотри, какая жара‑то? Разве тут сэкономишь?
– Ну, давайте поедим что ли? – потянувшись, предложил инженер.
– Давайте, – обрадованно кивнула Олеся. – Только… давайте место поудобней найдем, ладно? Ну, хоть к реке спустимся… нас же все равно никто не видит, что и говорить – зазеркалье!
– К реке так к реке.
Григорий Петрович и Макс быстренько уложили припасы обратно в рюкзаки.
– Жаль, соль не взяли, – посетовал инженер. – Посмотрим, может, есть к реке какая тропка… Господи!!! Нет!!!
Он вдруг застыл словно вкопанный, играя выступившими на скулах желваками.
– Что? – беспокойно оглянулся Максим. – Что там такое?
И увидел уже сам… И зло сплюнул…
Две мерзкие серых фигуры, выскочив из липовой рощи, припадая в траву, принюхивались, будто собаки…
Вот один из них замер, схватил брошенный Олесей ватник и гнусно завыл!
– Бежим!!! – быстро скомандовал Макс. – Вон, кажется, что‑то едет!
За несколько секунд они добежали до остановки… И словно по заказу, к ней подкатил автобус – раздолбанный старый «Львовец», бордовый, с белыми узкими полосами и круглой зализанной мордой.
Беглецы едва успели вскочить – двери с шипением закрылись, и тяжелая машина, набирая скорость, ходко покатила по пыльной грунтовке.
– Успели! – плюхаясь на заднее сиденье, выдохнул Макс. И кивнул в окно: – Вон они, болезные, озираются…
– Да уж, что и говорить – повезло.
Петрович неожиданно чихнул от поднятой пыли. Олеся вздрогнула, оборачиваясь на пассажиров… Те обсуждали какие‑то свои дела, не реагируя на пришельцев. Какие‑то тетки в платках и с плетеными сумками – как помнил Максим, такие назывались авоськами, двое пьяненьких мужичков в лоснящихся пиджачках и резиновых сапогах, молодая женщина с ребенком, еще одна женщина, чуть постарше, в очках и нарядном платье, трое подростков в одинаковых серо‑голубых хлопчатобумажных брюках «Ну, погоди» и фиолетово‑красных кедах.
– Не надо было нам в этот КМЛ соглашаться, – уныло бубнил один из парней – волосатый, в клетчатой ковбойке. – Мы ведь несоюзная молодежь считаемся. Че б нам сделали‑то?
– А че ты поехал‑то? – огрызнулся другой молодой человек, рыжий, с круглым, густо усыпанным веснушками лицом. – Мог бы и дома сидеть.
– А че дома‑то?
– Вот именно! Ладно, приедем, посмотрим, че за лагерь такой? В Трехозерье знакомых хватает, да и девок там много… слышь, Митяй?
Митяй – черноволосый, с чувственными девчоночьими губами – сидел на соседнем сиденье и, похоже, дремал.
– Эй, Митька, кому спим?
Парень особо не реагировал, лишь отмахнулся да снова привалился башкой к стеклу.
– Ну, – усмехнулся на заднем сиденье Петрович. – Судя по всему, мы снова где‑то в середине семидесятых.
– Как обычно, – хмыкнул Макс. – А знаете, меня это уже и не удивляет. Вот если бы к динозаврам попали – тогда да.
– Скажешь тоже – к динозаврам! – Олеся зябко поежилась. – Лучше подумайте, где выходить будем.
– А чего тут думать? – улыбнулся инженер. – На первой же остановке и выйдем – зачем нам куда‑то далеко ехать? Дольше потом возвращаться. Как только остановимся, так сразу и… Раньше ведь нам все равно никак – водителя не попросишь!
– Да уж, – нервно хохотнула девушка. – Все никак не могу поверить, что они нас не слышат.
– Зато мы их, похоже, слишком уж хорошо. Ишь разорались‑то! – Григорий Петрович кивнул на сидевших чуть впереди парней.
Те, разбудив наконец черноволосого смазливца Митяя, принялись что‑то с жаром обсуждать, время от времени косясь на остальных пассажиров. Тихомиров особо не прислушивался, но деваться‑то все равно было некуда, пришлось потреблять навязываемую информацию, не затыкать же уши.
– А Гриня‑то, Гриня вчера, – распаляясь, почти кричал веснушчатый. – Две бутылки красного взял, того, дорогого…
– Каберне что ль?
– Сам ты каберне, говорю ж – дорогого.
– Так и каберне не дешевое – по рубль сорок.
– Ладно, короче, взял… Девчонок, говорит, угощу, шефок.
– Каких‑каких девчонок? – обернувшись, оживился темненький. – Наших что ли?
– О, Митька проснулся! Здорово Митяй, давненько не виделись!
– Так что за девчонки‑то?
– Я же говорю – шефки.
В этот момент автобус сильно тряхнуло, так, что сидевшие на заднем сиденье беглецы подскочили, едва не ударившись о крышу.
– Ишь, – покачал головой инженер. – Все же какие‑то незначительные колебания материи на нас действуют.
– Ничего себе – незначительные! – возмущенно воскликнул Максим. – Чуть башку не прошиб! Олесь, ты как, не ушиблась?
– Да ничего. – Девушка утерла рукавом выступивший на лбу пот. – Ты бы, Макс, люк открыл… Жарко!
– Сделаем, ма шери, со всем нашим удовольствием! – Тихомиров вскочил на ноги и быстро открыл люк в крыше.
– Во! – удивленно произнес рыжий. – Люк сам собой открылся.
– Так это, Вань, от ухабов!
– Проехали уже ухабы‑то…
– Так вот, я насчет девчонок! Просьба ко всем – к Тамарке с Люськой не клеиться!
– Ну, ты уж совсем оборзел, Митяй! Самых красивых выбрал.
– Да хватит там девок‑то, – утешительно хмыкнул рыжий. – Я вот че думаю – деньжат‑то у нас маловато. У тебя, Серый, сколько?
– Трешница есть, с практики еще осталась.
– А у тебя, Митяй?
Смазливец пожал плечами:
– Рубль мелочью, думаю, наберется.
– Ха, ты слыхал, Серый? Рубль! И все что ли? Ну ты даешь!
– Так ведь и это не мало, – раздраженно хмыкнул Митяй. – На бутылку «Яблочного» хватит, по девяносто восемь копеек.
– Так это оно в деревне, в сельпо, по девяносто восемь копеек, а в поселке – по рубль две!
– Вот вы еще из‑за двух копеек бучу поднимите! А насчет денег… заработаем!
– Ага, это ж, интересно, где? В КМЛ зарплату не платят!
– Так я это… могу кого‑нибудь нарисовать. – Митяй неожиданно улыбнулся. – Забыли, я же у вас художник!
– Ага, ты нарисовал уже… Тоже забыл? – Серый переглянулся с веснушчатым. – Что, участкового уже и не боишься? А помнишь, как ныл, когда на классном собрании разбирали? Хорошо, в комсомол еще не вступил, а то б выгнали с треском.
– Нет, подожди, Серый… – Веснушчатый, как видно, имел по финансовому вопросу свое, особое мнение. – Митяй дело говорит. Эти‑то деньги мы быстро растратим, а потом? Больше трех недель – на сухую? В клуб трезвыми придем – вот позорище‑то!
– Так опасно!
– А мелочь трясти не опасно? Лучше уж мы Митьку прикроем… Знаешь, Митяй, тебе бы не наших девок, дачниц бы рисовать или шефок – наши‑то быстро растреплют.
– Ага, шефок. – Юный художник скривился, словно от зубной боли. – На них‑то я и погорел – проговорились, собаки! И брал‑то всего ничего – по полтиннику. Так ведь бумага сколько стоит? А краски? Да и кисточку хорошую – попробуй купи! А участковый говорит: рвач! Как будто я их заставлял… Сами хотели – нарисуй да нарисуй, вот я и…
– И попался! А что, все правильно – нетрудовые доходы!
– Ничего себе нетрудовые! Сами бы попробовали порисовать.
– Так мы ж не художники… Ладно, Митяй, икру не мечи. Придумаем что‑нибудь…
На заднем сиденье, в углу, лежала забытая кем‑то кепка – белая, матерчатая, с темно‑голубым целлулоидным козырьком. Уставшая от жары и тряски Олеся, дурачась, натянула сей головной убор себе на голову и ткнула Максима локтем:
– Ну как?
– Остап Бендер отдыхает! Тебе бы еще…
Оп!
Тихомиров увидел вдруг распахнувшиеся от удивления глаза темненького парнишки – художника Митяя. О, сколько в них было неподдельного удивления… И смотрел‑то парень явно на Олесю! Видел!
– А ну‑ка…
Быстро сняв с девушки кепку, Тихомиров бросил ее на сиденье.
Юный художник зажмурил глаза и помотал головой, словно утомленный тяжелой работой конь.
– Э, Митяй! Ты че глазами‑то плещешь? Боишься, снова участковый узнает?
– Да это… показалось, на заднем сиденье – девчонка сидит… Красивая! И это… почти без одежды…
– Ну Митяй! Вечно тебе везде девки мерещатся. Ты лучше скажи: вино‑то сразу возьмем? На площади?
– Ага, продадут нам на площади, как же! Опять хмырей каких‑нибудь придется просить… Может, в Кленовку сбегаем, в сельмаг, а?
– Ага, побежали… триста верст киселя хлебать.
– Не, ну Серый, ну предложил!
– Бешеной собаке триста верст – не крюк!
– Да ла‑адно… Вот счас приедем – посмотрим…
Митяй, словно бы невзначай, снова посмотрел на заднее сиденье, на этот раз, похоже, никого не увидел. И славно…
– Петрович, помнишь, я рассказывал, нас с Олесей пацан какой‑то увидел… ну, в карнавальных одеждах? Значит, не совсем тут и зазеркалье получается, а?
Инженер качнул головой:
– Выходит, так… Да, в их одежде нас кое‑кто способен заметить. Но опять же – далеко не все.
– Интересно, – негромко протянула девушка. – Чем же этот парнишка от других отличается? Может быть, тем, что художник?
– Угу… Клод Моне! Кстати, господа, подъезжаем, кажется!
Покачиваясь на ухабах, автобус въехал в поселок и, прокатив еще пару минут, остановился на широкой площади. Где, собственно, все пассажиры и вышли. И беглецы, естественно, тоже.
– Рейс номер сто сорок семь, – зайдя к автобусу спереди, Тихомиров не поленился прочитать табличку. – Трехозерье – Огоньково. Тут, на остановке, расписание должно быть. Глянем, когда обратный рейс…
– В восемнадцать сорок пять. – Григорий Петрович как раз подошел к расписанию. – А в девять ноль пять и в семнадцать сорок – до города.
– До города? – рассмеялась Олеся. – Может, съездим, приколемся? Да ладно, ладно, шучу я.
– Ну? – Инженер шмыгнул носом. – До вечера время еще есть. Что будем делать?
– Предлагаю покушать, – быстро произнес Макс. – А то ведь так и не успели тогда.
– Покушать так покушать, – охотно согласился Петрович. – Во‑он тут как раз и беседка имеется, вполне даже подходящая.
– Да‑да, – обрадованно закивала Олеся. – Там и нежарко будет.
Ажурная, выкрашенная в приятный голубой цвет беседка возвышалась на невысоком холме, куда от самой площади вела широкая лестница с приземистыми бетонными ступеньками. Ступеньки, видать, делали, как бог на душу положит, без учета ширины человеческих шагов. Идти по ней явно было не очень удобно – по обеим сторонам лестницы имелись широкие утоптанные тропы, ведущие… нет, отнюдь не к беседке, а к серебристой, сваренной из тонких металлических труб арке с гордой надписью «Стадион». Слева от арки алел кумачом лозунг «Слава КПСС», справа – «Слава великому советскому народу, строителю коммунизма».
– Ну что, великий советский народ? – Тихомиров быстро вытаскивал еду, раскладывая ее на скамейках в беседке. – Вот здесь и позавтракаем.
– Пожалуй, скорей, время к обеду.
– Кстати, о времени, – вдруг вспомнил Максим. – У кого‑нибудь часы есть? Нет? Я так и знал… И как же мы узнаем, когда будет восемнадцать сорок пять?
– Так спросить… Эх! Не спросишь же!
– Ну, автобус‑то увидим…
– Ты, Олесенька, предлагаешь нам тут до вечера сидеть?
– Ну и что? Чего еще делать‑то?
– Ладно, ладно, не спорьте, – неожиданно рассмеялся Петрович. – Предлагаю часа три погулять. Вон там, внизу, кажется, озеро… Искупаемся, а то действительно что‑то жарковато.
– А вот это верно!
– Выглядим как бомжи! – спускаясь по лестнице – идти и в самом деле оказалось очень неудобно, – фыркнула Олеся. – Хорошо, что нас никто не видит. Кстати, когда буду купаться, попрошу отвернуться…
– Да ладно тебе, – приобняв девушку, на ходу шепнул Макс. – Что, Петрович девок голых не видел что ли?
– И тем не менее!
– Хорошо, хорошо, как скажешь.
– Халтурщики, – едва не споткнувшись, ворчал инженер. – Это ж надо было так ступеньки устроить!

* * *

Озеро – длинное, с живописными мосточками и камыш – располагалось метрах в двухстах от площади и было окружено деревянными жилыми домами.
– Ну вот, – возмущалась Олеся. – Как же тут загорать‑то?
– Да тебя ж все равно, кроме нас, никто не видит.
– Все равно… неудобно как‑то… был бы купальник.
– Так вон висит – бери!
– Ага… вы еще чего‑нибудь украсть предложите.
На мосточках и рядом кишмя кишели детишки самого разного возраста. Бегали друг за дружкой взапуски, орали, визжали, словно недорезанные поросята, швырялись песком, ныряли, поднимая тучами брызги. Чуть поодаль, на травке, уютно расположились компактной компанией взрослые, человек пять брюхатых мужиков и таких же толстых женщин. Играли в карты, смеялись, шумно прихлебывая разливаемое из больших трехлитровых банок пиво, и все это – под аккомпанемент включенного на полную мощь транзистора:

Вся жизнь впереди,
Надейся и жди!

Инженер даже замедлил шаг, проходя мимо.
– Что, Петрович, ностальгия замучила? – поддел Тихомиров.
– Есть такое дело! Эх, и были же времена, Максим! Вот ты‑то их почти и не помнишь, а я застал… Водка по три шестьдесят пять, «Фурминт», колбаска «Докторская» по два двадцать… Лотерея «Досааф», партсобрания, путевки… Жили же! И никаких тебе кризисов!
– Ладно… Где располагаться будем?
– Ммм… может быть, во‑он за теми кусточками? Вы как, Олеся?
– Нормально… красиво даже.
Местечко оказалось хоть куда – с мягкой травкой, с песочком, даже с кострищем и с положенными вокруг бревнышками, чтоб удобнее было сидеть.
– Странно, что кругом банок пивных не накидано, – изумилась Олеся и, быстро сбросив штаны, подбежала к озеру, попробовав ногой воду: – Теплая! А ну, отвернитесь‑ка.
Григорий Петрович громко расхохотался:
– Банки пивные, Олесенька, по тутошним временам не выбрасывают, а в серванты ставят – соседям на зависть. Потому как – импортные! Ну, а бутылки – валюта, рза за каждую двенадцать копеек дают, кто ж их выкинет? А выкинут, так мальчишки подберут – на кино.
– Ну, я пока поплаваю, мужички.
Бросив кофту на узкую полоску пляжа, девушка нырнула и поплыла, с видимым удовольствием поднимая брызги.
Макс и Петрович тоже сбросили одежку и улеглись на траву, понежиться. Долго, правда, наслаждаться тишиной и спокойствием не удалось: вскоре где‑то рядом послышались голоса и гитарный звон:

И тихонечко струны трону я,
Здравствуй, песенка немудреная!

– Ого! – привстал Тихомиров. – А вот и наши юные друзья! Ха! Айвазовский‑то, оказывается, еще и на гитаре бренчит.
«Автобусная» троица между тем устроилась у кострища. Парни разделись, вытащили из сумки две бутылки какого‑то дешевого пойла и плавленый сырок – на закусочку.
– Говорил, ириски надо было брать, – брезгливо понюхав сыр, поморщился мастер кисти. – Они дешевле… да и вкуснее.
– Ничего, Митяй, сырок тоже пойдет.
Рыжий ловко скрутил зубами пробку и, тут же хлебнув, довольно зажмурился:
– Вот это вино! Нектар!
– Откуда только ты, Ваньша, такие слова знаешь? – Митяй протянул руку к бутылке, однако пить не стал, передал вино Серому – тот и выхлебал чуть ли не полбутылки, вызвав законное возмущение живописца:
– Э‑э, хватит! Другим оставь.
Сделав небольшой глоток, Митяй поморщился:
– Да уж, не «Фурминт».
– Тогда не пей!
– Ага, как же! Дожидайтеся.
Скривился, но допил, поспешно занюхал сырком и, спрятав пустую бутылку в сумку, махнул рукой:
– Ну‑ка, парни, прошвырнитесь по пляжу. Может, кто‑нибудь портретик закажет? Копеек на пятьдесят. Там, я видел, компашка подходящая, ну, те мужики с бабами…
– А сам‑то что, не пойдешь?
– А я пока все тут приготовлю. Карандаши, краски… Зря, что ли, тащил? Ну, идите, идите, бездельники, чего вылупились?
– Занятный ты парень, Митяй. – Оба гопника переглянулись и расхохотались. – Ладно уж, поищем тебе клиентов.
– Ага, мне… Нам! Смотрите, на участкового не нарвитесь, деятели.
Проводив взглядом ушедших приятелей, Митяй проворно вытащил из сумки листы бумаги, карандаши, кисточки, палитру красок и небольшую дощечку вместо мольберта.
– Это, Максим, кадрирующая рамка, – негромко прокомментировал инженер. – Когда фотографии печатаешь, ее под увеличитель подкладываешь и устанавливаешь размер. Удобно, и бумага в трубочку не сворачивается.
– Эй, мужички, ваша очередь!
Прикрывая рукою голую грудь, – ага, и куда только делось стеснение? – Олеся вылезла наконец из воды и теперь шла к кострищу.
На носу ее сверкали синие солнечные очки.
– На берегу нашла, – похвасталась девушка. – Наверное, потерял кто‑то. Ну, как они мне, идут?
– Полный отпад! – Макс шутливо показал большой палец. – Ладно, мы сейчас быстро. Окунемся только – и сразу назад.
– Кофту там мою подберите, а то я забыла как‑то.
– Хорошо, подберем.
Миша сделал уже несколько шагов вслед за Петровичем, как вдруг…
– Девушка!!! – восхищенно произнес притихший на время Митяй. – А вы… вы всегда так вот, сама с собой, разговариваете?
– Ой! – Олеся испуганно оглянулась, но, увидев перед собой мальчишку, облегченно перевела дух. – Привет. Ты кто такой?
– Я? Митя… Я картины рисую… Хотите, вас изображу?
– За полтинник? – вспомнив автобусные разговоры, улыбнулась Олеся.
Парнишка вдруг засмущался:
– Что вы! Вас я просто так изображу… вы красивая. Вот, становитесь сюда, пожалуйста…. Или лягте, пока мои друзья не пришли.
– А что, друзья твои помешают?
– Конечно! Будут тут пялиться.
Очки!
Тихомирова вмиг осенило. Ну конечно – очки. Они ведь – предмет здешнего мира. А парень – художник и видит… видит. Интересно, а как его дружки? Увидят сейчас Олеську или…
– Никогда еще не позировала художникам. – Девушка лукаво посмотрела на Макса. – Ну что ж, так и быть! Эй, маэстро, куда мне встать?
– А… вон сюда, к дереву. Или, если хотите, можете на траву сесть.
Мальчишка деловито пристроил на коленках рамку, приладил листок и поднял глаза:
– Ой!
Вот то‑то, что ой – Олеся теперь ничего уже не прикрывала, а грудь у нее была – ну, не такая уж и большая, конечно, но весьма аппетиная…
Максим даже засмеялся:
– А не слишком ты мальчика‑то смущаешь?
– Не слишком. Ты только на него посмотри!
Юный художник не тратил времени даром, делая быстрые наброски карандашом, если честно, здорово у него получалось, Тихомиров даже не ожидал.
Усмехнулся, махнул рукой:
– Ладно, рисуйтесь. А я пока окунусь.
Он отсутствовал, наверное, минут пять, вряд ли больше, но, когда выбрался на берег, этюд уже был готов.
– Вот, пожалуйста, возьмите. – Подросток взволнованно протянул рисунок. – На память…
– Ой, здорово как! – Олеся восхищенно вскинула брови. – Да ты, парень, талант! Ренуар обзавидуется.
Митяй смущенно опустил ресницы:
– Скажете тоже – Ренуар… А можно… Можно я вас еще один раз нарисую? Для себя уже, просто так…
– Конечно, рисуй. – Девушка великодушно махнула рукой. – Только я уж теперь посижу – стоять устала.
– Вижу, вам не дает покоя карьера модели, мадемуазель. – Тихомиров уселся рядом и скосил глаза. – А рисунок действительно очень неплох. В таком, я бы сказал, импрессионистском стиле…
– Я же говорю – Ренуар!
– Я, когда маленький был, в городе жил и в художественной школе учился, – шмыгнув носом, пояснил художник.
– Когда маленький был? – Олеся расхохоталась. – А сейчас‑то тебе который годок?
– Пятнадцатый. – Митяй послюнявил кисточку. – Руку так вот за голову заложите, ага… Да вы не бойтесь, я быстро рисую.
– Я уже заметила…
– Знаете, не верится просто, что вот так… Вообще‑то меня учителя в художке не хвалили. Говорили, что надо тщательнее работать над деталями, а не как я – увидел момент, схватил…
– Ренуара с Моне тоже этим же упрекали, – развалившись рядом, усмехнулся в кулак Макс. Вообще, его эта ситуация забавляла.
Мальчишка поднял глаза:
– А вам нравится Ренуар?
– Нравится, – с улыбкой кивнула Олеся. – Он, как и ты, рисовал… мгновения…
– А я про импрессионизм мало знаю, – посетовал живописец. – Нет, ну, слышал, конечно, но даже в Эрмитаже не был, не говоря уж о Москве.
– Так съездишь еще – какие твои годы?
– Вы еще про барбизонскую школу поговорите, – уже не сдерживая смеха, посоветовал Максим. – О проблеме света и тени в творчестве Камиля Коро.
Олеся фыркнула:
– Макс! А ты откуда про барбизонцев знаешь?
– Ну, ты даешь, ма шери! Я ж все‑таки в русско‑французском обществе был… Ой! Дай‑ка сюда очочки… ну те, что в руках вертишь… Хотя нет, лучше положи‑ка их во‑он на тот камень… Ага!
Тихомиров первый услыхал голоса возвращавшихся приятелей живописца и поспешил принять меры. Так, на всякий случай.
– Эй, Митяй! Мы те заказы нашли. На рубль с полтиной! Только тетки сюда не пойдут, сам к ним двигай, да побыстрее, пока не раздумали… Чего это ты тут намалевал уже? Ого!!! Ни фига ж себе! Ты только глянь, Серый!
– Митяй, а кто это, а? Ты что, сам… вот так…
– Нет. – Юный художник задумчиво покачал головой. – Она мне позировала, вот здесь, только что.
– Кто позировал‑то?
– Девушка, красивая, как солнце, как тысячи солнц!
Тихомиров даже головой покачал, испытав некоторую долю зависти: ну надо же такое придумать – как тысячи солнц. А Олеся довольно улыбнулась и показала Максу язык.
– Да где девушка‑то?
– Вот, только что здесь была… Растаяла, как виденье…
– Растаяла… Что она, Снегурочка что ли? Эх, не надо было тебе вина наливать… А что, прямо с голыми титьками и стояла?
– С голыми? Да ну вас на фиг! Пошли вообще вон отсюда!
Аккуратно спрятав рисунок в папку, Митяй швырнул в рыжего дружка мольберт, вернее, кадрирующую рамку.
– Да что ты кидаешься‑то? – взбеленился тот. – Не, Серый, ты видал?
– Пошли. – Серый наклонился и тронул Митяя за плечо. – Там люди ждут. Клиенты.
– Никуда не пойду! – рассерженно отозвался художник. – У меня это… вдохновение кончилось…
– Ну и сиди тут один! – Парни переглянулись. – Вот уж не знали, что ты, Митяй, такой псих… Пошли отсюда, Серый, раз он к нам так…
– Постойте! – Митяй торопливо собирал манатки. – Да стойте же вы! Где там ваши клиенты‑то?
И, натягивая на ходу штаны, устремился вслед за приятелями.
Те сразу же обернулись:
– Ага, одумался. Тоже еще, Шишкин!
– А будете обзываться, вообще с вами…
– Ладно, ладно, не обижайся.

* * *

Ласковый ветерок дул с озера, разгоняя сахарно‑белые облака, все вокруг дышало таким миром, таким покоем и негой, что произошедшее казалось каким‑то кошмарным сном. Заброшенная ферма, трехглазые, поспешное бегство.
– Во сколько там у нас автобус‑то? – выбрался из воды довольный Петрович. – А знаете, я даже захлебнуться пытался… увы, не удалось. Но ведь плавал.
– Мы тоже плавали, – одеваясь, усмехнулся Макс. – А кое‑кто… Ладно, болтать некогда – пошли уже. Наверное, уже по времени где‑то около.
– Да уж, – инженер согласно кивнул. – Рейсовый автобус – дело такое. Лучше явиться на два часа раньше, чем на пять минут позже. Усвистает – иди потом пешком.
– Да… хорошо, что нам за билеты платить не надо.

* * *

Они снова поднялись в беседку – там было прохладно – и сверху смотрели, как рядом, на стадионе, мальчишки гоняли в футбол. Впрочем, стадион – это слишком уж громко сказано.
– Эх, мазилы! – лениво ругался Тихомиров. – Ты, Олеся, на какую команду ставишь? Я – на тех, кто в красных трусах.
Петрович ухмыльнулся:
– А я на зеленых…
– Ну, хватит болтать, пошли, – всмотревшись вдаль, неожиданно заявила Олеся. – Автобус, кажется. Вон, на дороге – пыль.
Действительно, пылевое облако быстро приближалось к площади – к автобусной остановки и магазинам, правда, когда пыль рассеялась, оказалось, что это никакой не автобус, а грузовик, самосвал ЗИЛ‑130, доверху груженный навозом.
Притормозив, грузовик остановился напротив промтоварного магазина – желтовато‑белого здания в стиле сталинского классицизма, с колоннами и архитравом. Водитель в кирзовых сапогах громко захлопнул дверцу, выругался и, бросив в рот папиросину, зашагал к стоявшему рядом с магазином ларьку.
– Пивка, верно, прикупить решил, – завистливо протянул Макс.
– Ага, пивка. – Григорий Петрович прищурился. – В то время, Максим, пиво так просто не продавали. Только по большим праздникам, да и очередищу надобно было отстоять – будьте нате!
– Ой… – сдавленно, словно бы подавилась чем‑то, вскрикнула Олеся. – Там… там… смотрите!
Тут и Тихомиров осекся, и – почти сразу – Петрович. И было из‑за чего. Увидели…
С машины, прямо из навозной кучи, пружинисто выпрыгнули на площадь два существа. Огромного, метра под три, роста, с когтистыми лапами, с тремя горящими лютой злобой глазами.
Выпрыгнули, отряхнулись, словно только что переплывшие реку псы, присели, уперев руки – или передние лапы? – в землю, и принялись водить вытянутыми, как у бабуинов, мордами. Словно высматривали кого‑то. Или, точней, вынюхивали. Поводили, поводили и, как по команде, уставились на беседку!
– Смотрите… – в ужасе вскрикнула девушка.
Максим крепко ухватил ее за руку:
– Да что тут смотреть? Бежим!

Глава 13
Зазеркалье‑2

…Бредит: мерещатся там по пятам
грезы обманные…

Поль Верлен

Они понеслись вниз, через стадион, дальше, к клубу, смешались с толпой тусующихся у танцплощадки подростков. А монстры объявились уже под аркой! Вот снова принюхались… рванули к беседке! Завыли! Разочарованно, с явной досадой.
Местная молодежь, конечно, ничего не услышала, а вот беглецам стало как‑то жутко, неуютно, Тихомирова даже холодный пот прошиб. Не за себя волновался – за Олесю, Петровича…
Трехглазые рысью спустились с холма, миновали стадион и устроились рядом с клубом, у тополей, закинув за спину копья. Присматривались, а больше – вынюхивали, потом один достал что‑то из переметной сумы – кровавый кусочек мяса; монстры сожрали его на раз, едва не подравшись.
– Оголодали, видать, тварюшки, – невесело усмехнулся Петрович. – Это хорошо – жрать‑то им тут, как и нам, нечего. Может, поищут, поищут – да свалят?
– Лучше бы нам самим поскорее свалить. – Максим с остервенением сплюнул. – Вот ведь упертые гады! И как они только нас здесь нашли?
– Полагаю, по запаху, – негромко высказалась Олеся. – Вы посмотрите, как они носищи‑то вытягивают…
Макс махнул рукой:
– Да уж, вынюхивают – это точно.
– Словно сторожевые псы.
– Послушайте! – Девушка вдруг радостно дернулась. – А ведь в толпе они нас не вынюхают! Запахи‑то ведь и от других идут… Смотрите, смотрите, тварюги‑то эти, даже, похоже, глаза прикрыли…
– А зачем им глаза? – хмыкнул молодой человек. – Думаю, они вообще людей друг от друга не очень‑то отличают. Ну, если только по росту и по комплекции.
– Да, наверное… – Олеся рассеянно посмотрела вокруг. – Значит, нам надо сейчас вместе со всеми быть, ну, с молодежью этой. И вообще, интересно – чем это мы так пахнем?
– А вы взгляните внимательней, – Григорий Петрович кивнул на застывших у тополей чудовищ. – Что это они из котомки достали, обнюхали? Не твой ли, Олесенька, ватничек?
– Вот черт! – зло прищурилась девушка. – Не надо было его выбрасывать…
– Да бросьте вы. – Тихомиров пригладил растрепавшиеся от ветра волосы. – Может, у нас вообще свой, особый запах. Который – ты, Олеся, права – эти твари хорошо чувствуют.
– Ну, в толпе‑то – не очень хорошо. Иначе б давно разорвали!
– Эх, умеешь ты утешить, Петрович! – Макс потянулся. – Ну, господа, что делать будем? С автобусом, как я понимаю, мы сегодня в пролете.
– Мы, похоже, со всем в пролете. – Инженер скривил губы. – Единственное спасение – в толпе.
– Ну, не вечно же нам с местными тусоваться?
– А пока, Олесенька, похоже, что другого выхода нет. Пока уж тут будем, а там посмотрим – может, тварюшки утомятся или оголодают… уйдут куда‑нибудь, хоть на время.
Максим лишь качнул головой: надежда слабая. Потом, пристроившись к стайке девчонок в коротких юбочках, подошел к афише:
– Новый художественный кинофильм! «Зита и Гита». Индия. Цена билета – сорок копеек… Ну что, сходим в киношку? Заодно хоть отдохнем малость.
Олеся тихонько засмеялась:
– А пошли!
Тихомиров заснул сразу, едва уселся в жесткое кресло. Не дождался даже, когда погасят свет. Минут через пять после начала фильма захрапел и Петрович, лишь одна Олеся, несмотря на нервный озноб и усталость, досмотрела кино до конца. Улыбнулась, покосившись на своих дремлющих спутников:
– Эй, хватит дрыхнуть! Вставайте.
– А? Что такое? – Максим заморгал глазами. – Ах… ну, как фильм?
– Замечательный. – Девушка расхохоталась. – Про любовь, между прочим.
– Индийские – они все про любовь.
– Что дальше‑то делать будем? – очнулся Петрович.
Тихомиров пожал плечами:
– Что‑что… Посмотрим! Но здесь уж не останемся, точно.

* * *

Монстры никуда не делись, все так же, как верные псы, принюхиваясь, ждали у входа. Переглянувшись, беглецы быстренько примкнули к самой крупной молодежной группке, кучковавшейся у танцплощадки. Туда же переместись и монстры.
– Вот ведь сволочи! – с досадой сплюнул Макс. – И чего им неймется‑то?
– Небось чувствуют, что мы где‑то рядом.
Местная группа – вокально‑инструментальный ансамбль – гордо именовалась «У нас, молодых», как ностальгически пояснил Петрович, по названию последнего на тот момент альбома «Самоцветов»; песни этого коллектива, собственно, и составляли основной репертуар ансамбля.
Вот уже настроили гитары, грянули…
Народишко быстренько потянулся на танцплощадку.

Налетели вдруг дожди, наскандалили,
Говорят, они следов не оставили… –

наяривали музыканты, народ плясал, пока только в основном девушки, юноши доходили до танцевальной кондиции рядом, за тополями, накачиваясь «Солнцедаром», «Агдамом», «Анапой» и прочей бормотухой, скромно именуемой в советской торговле «креплеными винами».
Трехглазые монстры, опираясь на копья, смирно стояли здесь же, у тополей, и, как показалось Максу, с интересом посматривали на молодежь: а чего это тут такое пьют?
– О! И наши друзья здесь! – Тихомиров кивнул на давешнюю троицу – рыжего Ваньшу, Серого с вечно нечесаными патлами и юного импрессиониста Митяя. – Видать, на озере мало вина показалось.
Ну да, конечно, мало: Серый уже доставал из‑за пазухи бутылку «Яблочного» – Максим даже разглядел тускло‑желтую этикетку. Как же, как же – «крепленое вино».
– Митька, ириски взял?
– Не, в сельпо их не было…
– Чтоб тебя! Опять придется мануфактурой занюхивать!
– Да ладно вам, мануфактурой… Я подушечек взял. Двести грамм.
Рыжий Ваньша захохотал:
– Двести грамм! Во дает, а? Да ты, Митяй, что, чай пить собрался?
– Чем ржать, лучше б у ребят стакан попросил, – обиженно буркнул художник. – Они вроде как уже выпили.
Ну да, выпили. И теперь задымили, кто «Беломором», кто «Стрелой», а особо продвинутые – дорогим «Союз‑Аполлоном».
Тут подскочил и Серый:
– Парни, стаканчика не дадите?
– На!
– Мы вернем потом.
– На дерево там, на сучок, повесьте.
И вот наконец‑то вся троица по очереди принялась причащаться, точнее, приводить себя в пригодное для танцев состояние, чтоб не страшно было и быстрые танцы поплясать, покобениться, и на какой‑нибудь сопливый медляк девчонку пригласить, лучше из тех, что в коротеньких юбочках, вон они какие стоят, аппетитные…
Даже Петрович глаз положил, улыбнулся мечтательно:
– Вот, раньше песня была… ммм… девчонки стоят в сторонке… примерно так как‑то.
– Ой, смотри, смотри. – Макс толкнул Олесю локтем. – Стаканами хлещут! Ну, молодежь…
– А эти‑то не уходят. – Девушка кивнула на монстров.
– Так тоже, видать, выпить хочется. А зуб неймет! Вот и злятся, по сторонам зыркают.
– Нас вынюхивают…
– Это понятно.
– Так что же нам теперь, до утра тут торчать?
Максим усмехнулся:
– А ты попробуй уйти раньше. Вон, черти‑то трехглазые – каждую парочку провожают, обнюхивают. Так что придется ждать… Да что тут, плохо что ли?
Олеся неожиданно улыбнулась:
– Да нет, вообще‑то – забавно. Нет, ну разве ж можно так пить?!
Рыжий уже заглотил стакан и теперь, набулькав, протянул следующий Серому – тот расправился с винищем одним глотком, после чего вытер мокрые губы рукавом и смачно рыгнул:
– Эх, жить хорошо!
– А хорошо жить – еще лучше! – хором сообщили рыжий с Митяем.
Серый ухмыльнулся и, забрав у приятеля бутылку, лихо выплеснул остатки в стакан:
– На, Митя! Смотри, тебе даже больше досталось.
– Ну, за здоровье.
Юный художник вздохнул, зачем‑то сплюнул и, сморщившись, выхлебал вино маленькими глоточками… и вдруг, удивленно хлопнув глазами, выронил стакан под ноги. Хорошо – не разбил!
– Э! Ты че, опьянел что ли?!
– Да нет… – Митяй смотрел… прямо на монстров! Тихомиров почему‑то был в этом уверен.
– Ты че застыл‑то? Вино плохо пошло? Может, тебе закурить дать?
– Да.
– Во дает! Ты ж не куришь?
– Дайте…
Помотав головой, юное дарование, наконец, пришло в себя и, неумело затянувшись «Стрелой», закашлялось.
– Ну, ты даешь, Митенька! Я смотрю, ты во хмелю буйный… Стакан общественный чуть не грохнул… Да что с тобой такое? Опять голая девчонка привиделась?
– Если бы девчонка… – Митяй зябко поежился. – Такие страсти привиделись, что и… Ладно! Пошли танцевать что ли?
Местный ВИА уже наяривал очередной хит:

Мой адрес не дом и не улица,
Мой адрес – Советский Союз!

Обдавая невидимых монстров дешевым перегаром, парни потащись на танцплощадку. Трехглазые попятились и отвернулись, как показалось Максу – брезгливо.
– А винишко‑то тварям, похоже, не нравится, – усмехнулся Петрович.
– Ничего удивительного. – Олеся раздраженно фыркнула. – Мне бы тоже вряд ли понравилось такое пойло. Ну, коли уж нам все равно тут ошиваться… А пойдемте‑ка и мы плясать!
– Ну, я уж для этого стар, – засмеялся инженер. – А вы идите.
– Белый танец! – громко объявил в микрофон ломкий подростковый голос. – Приглашают девушки.
– Ну вот… – Олеся щелкнула Максима по носу. – Разрешите вас пригласить, месье?
– О, силь ву пле, мадемуазель, силь ву пле!

Чернобровую дивчину,
Мою светлую кручину,
И наряд ее венчальный
Я рисую каждый вечер…

Ах, как здорово было! Максим даже на миг позабыл о монстрах и вообще о том, как и зачем они здесь оказались, настолько было приятно танцевать вместе со всеми, крепко прижимая к себе любимую девушку…
– Ну и наряд у нас… – тихонько смеясь, прошептала Олеся. – Хорошо, что никто не видит…
Она вдруг поцеловала Максима в губы – крепко, жарко, так что заломило виски…
И когда песня закончилась, они все стояли посреди зала и целовались. Все никак не могли насладиться друг другом, словно не виделись по меньшей мере лет десять. А над их головами, в черном бархатном небе, ярко сверкали звезды.
Солист объявил в микрофон последний танец.
Уау! Насколько он оказался энергичным… Еще бы – «Венус» из репертуара «Шокинг Блю»…
– Ой, смотри, смотри – Петрович! – со смехом показала пальцем Олеся.
Тихомиров даже присвистнул – уж никак не ожидал подобных коленцев от пожилого в общем‑то инженера.
А тот, выламываясь, словно в припадке, помахал им рукой:
– Эгей! Неужели «Шизгару» не спляшу?! Да и черт‑то с ними, с монстрами!
Вот именно – черт с ними! Наверное, беглецы уже устали бояться, сколько можно‑то?

* * *

Когда танцы закончились, они пошли вместе с толпой молодежи, с одной из весело хохотавших групп, а поскольку таковых было много, то и трехглазые растерялись, перебегая от одной компании к другой.
– Сейчас они все разойдутся, – негромко сказала Олеся. – А мы куда денемся? Что‑то не очень‑то хочется монстрам в пасть!
– И мне не хочется… – Максим скосил глаза – они как раз проходили мимо небольшого деревянного магазинчика с заманчивой надписью «Вино». Вывеску освещал желтоватым светом укрепленный на столбе рядом фонарь.
– А ну‑ка… – Придержав своих спутников, молодой человек кивнул на магазин. – Пошли‑ка… что там за вино? Глянем!
– Максим! Мы ведь его все равно выпить не сможем, ты что, забыл?
– Да нет, не забыл, помню… Пошли!
Поднявшись на крыльцо, беглецы остановились перед закрытой на железный засов дверью.
– И что теперь? – недоверчиво усмехнулась Олеся. – Взломаем? Вообще‑то я не очень понимаю…
– Сейчас поймешь…
– Нам вовсе не надо здесь ничего взламывать, Олесенька, – пояснил Петрович. – Достаточно просто разбежаться и, так сказать, бухнуться головой.
– Уж тогда, Григорий Петрович, вы первый!
– А запросто! Знаете, интересно даже…
Не тратя времени даром, инженер с силой оттолкнулся от перил крыльца и…
И исчез! Прямо вот пролетел сквозь стенку.
– Ну? – Максим посмотрел на девушку. – Давай и мы.
– Я… я боюсь… – честно призналась Олеся. – Знаю, что проскочу, но… духу как‑то не хватает.
– Ничего, не бойся. Лучше дай руку… А теперь – как в воду. Раз‑два… Побежали! Ухх!!!

* * *

В магазине было темно и душно. Петрович, правда, отыскал на прилавке спички и теперь чиркал ими, старательно освещая ряды таинственно мерцающих бутылок. И шепотом читал этикетки:
– «Пшеничная», «Стрелецкая», «Старка»… Эх, Максим, что за названия, ах! А вот там… там – «Агдам», «Поляна», «Золотая осень»…
– Чего они там пили‑то? – Тихомиров озадаченно почесал затылок. – «Солнцедар», кажется…
Инженер обернулся:
– Не, не «Солнцедар» – «Яблочное».
– А есть оно тут?
– Да вон, целый ящик. Рядом с «Плодово‑ягодным».
Вытащив из ящика бутылку, Максим грохнул горлышко о прилавок, понюхал, поморщился:
– По‑моему, то, что доктор прописал. Олеся, иди сюда… Наклонись.
– Зачем это?
– Наклонись, я кому сказал?!
– Ну ладно… Ой!!! Ай!!! Ты чего творишь‑то?!
Девушка взвизгнула: еще бы, Тихомиров со всего маху вылил ей за шиворот всю бутылку «Яблочного» вина.
– Так, Петрович… Давай еще одну!
– Вы… вы зачем это? – Олеся с возмущением подняла было руки… и тут же расхохоталась.
– Ну что? – натираясь «Плодово‑ягодным», словно одеколоном, ухмыльнулся Максим. – Дошло наконец?
Девушка засмеялась:
– Дошло. Мог бы, между прочим, и заранее предупредить.
– А так забавнее вышло!
– Ой, мужики, ну и запах от вас! Бомжи – и те лучше пахнут.
– На себя посмотри. Вернее, понюхай.
Точно так же, как и вошли, они выпрыгнули из магазина… прямо на стоявших неподалеку монстров.
Трехглазые возмущенно зарычали и попятились, но не обратили на беглецов особого внимания, не больше, чем на всех прочих местных, что и требовалось!
– Неужели получилось? – недоверчиво воскликнула Олеся. – Неужели?
– Да уж. – Тихомиров довольно потер руки. – Теперь этим чудищам нас затруднительно будет учуять. Ну, разве что позже, когда винный запах выветрится.
– Надеюсь, к тому времени мы уже будем далеко, – усмехнулся Григорий Петрович.
– А может быть, не стоит дожидаться автобуса? – Олеся внимательно посмотрела вокруг.
Максим усмехнулся:
– Предлагаешь пешком?
– Да нет… Может быть, угоним какую‑нибудь машину?
– Ого! Ты только послушай, Петрович? Какие криминальные склонности обнаружились вдруг у нашей милой спутницы! Всего‑то стоило ограбить винный магазин…
– Ладно тебе смеяться‑то. Я дело говорю!
– Ну ясно – дело. Кто б сомневался! – Эй, – тихо засмеялся Петрович. – Вы только посмотрите на наших монстров!
Похоже, трехглазые твари наконец утомились. Уселись на корточки – точь в точь бывшие зэки, – прислонили к ближайшему дереву копья. Задумались!

* * *

Где‑то рядом, на площади, играла гитара и кто‑то вполголоса напевал Высоцкого:
– Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…
То и дело по дороге, треща, проносились мотоциклы – парни катали девчонок.
– А мотоцикл – это идея, – задумчиво протянул Максим. – Но лучше, конечно, два. Или один, но с коляской. Ну что, присмотрим себе транспортные средства, а?
– Пожалуй, – нервно усмехнулся инженер. – Вот уж не думал, что на старости лет мотоциклы воровать придется.
– Кража – это кража. – Тихомиров многозначительно поднял указательный палец. – А у нас – угон. Завладение без цели хищения – статья куда более мелкая. Просто позаимствуем на время технику.
– Куда пойдем, парни? Сразу в лагерь? – По неудобной лестнице как раз спускались к площади трое… Нет, пятеро – давешняя троица плюс две девчонки, одна – темненькая, в вельветовых брюках‑клеш, шла рядом с Серым, вторая – симпатичная блондиночка в мини‑юбке – ухватила под руку живописца.
– Ой, мальчики, нам в лагерь вовремя надо вернуться. Проводите?
– Да проводим, проводим… Вы что в лагерь‑то так спешите? Медом там намазано что ли? Погуляли бы лучше, музыку, вон, послушали…
– Ага, погуляли… На прошлой неделе одни так погуляли – живо за ушко да на солнышко! На комсомольское бюро вызвали – выговор в учетную карточку влепили!
– Выговор в учетную карточку – это слишком, – глухо прокомментировал инженер. – Могли бы просто поставить на вид.
Они, между прочим, проходили сейчас как раз мимо деревьев и монстров – вся эта шумная компашка; интересно было наблюдать, как подростки запросто проходят сквозь древки и длинные лезвия прислоненных к дереву копий.
– Уй!!!
Художник Митяй вдруг скривился и нагнулся, схватившись за ногу:
– Черт! Порезался, кажется.
– Да обо что ты тут мог порезаться‑то?
– Не знаю… об стекла, наверное, вон, кровь.
– И правда кровь! – Девчонка в мини‑юбке нагнулась и погладила подростка по голове. – Ах, бедненький. Надо йодом помазать.
– Ага, – оборачиваясь, ухмыльнулся Серый. – Лучше уж тогда проспиртовать. Нет, правда, девчонки, у нас еще бутылка сухого есть! Кислое, правда, но ничего, пить можно, если с ирисками.
Так, балагуря, и пошли дальше. А монстры… Монстры насторожились. Переглянулись. Один из них, взяв копье, слизнул с лезвия капельки крови и довольно заурчал. Второй посмотрел вслед только что прошедшим ребятам. Вот чудища переглянулись, что‑то пробурчали… Встали! Пошли!
– Хм, интересно… – Инженер покачал головой. – Знаете, мне почему‑то жаль этого паренька…
– Думаете, сожрут? – ахнула Олеся. – Но ведь… не могут же!
– А кровь? Вон как ее облизали… Тем более он их смог как‑то увидеть, там, у клуба. И тебя, Олесенька, он тоже видел, рисовал даже.
– Да‑да, – рассеянно отозвалась девушка. – И… как же теперь быть? Неужели мы его вот так вот оставим на растерзание? Как‑то это… не по‑человечески что ли…
Максим и Петрович встретились взглядами.
– Так, скорее всего, и не смогут они его сожрать, – осторожно заметил Макс.
– А если – сожрут? – Олеся прищурилась. – Я лично потом спокойно жить не смогу! Вот просто не смогу – и все тут. Мужички, ну придумайте же хоть что‑нибудь, ну неужели мы вот так все оставим… монстров этих… и мальчика. Растерзают они его, у меня предчувствие! А у нас ведь ружья!
– Только зарядов мало… Ладно! – Тихомиров решительно тряхнул головой. – Пошли. Посмотрим, чем сможем – поможем. Честно говоря, мне тоже этого Айвазовского‑Ренуара жалко. Да и чудища эти… Художниками закусывать – не слишком ли жирно? Пошли, пошли, испортим им ужин!

* * *

На монстров беглецы наткнулись сразу, как только подошли к трехэтажному зданию местной школы. Трехглазые выглядели озадаченными – совершенно по‑человечески шептались, кажется, даже переругивались.
Олеся усмехнулась:
– Похоже, они его потеряли.
– Потеряли, так найдут, – поправляя висевшее на плече ружье, хмуро заметил Максим. – Чего тут искать‑то? Чай, не Лас‑Вегас, народу немного. Может, прямо сейчас пристрелить их?
– Нет. – Григорий Петрович предостерегающе покачал головой. – Стрелять нужно с близкого расстояния и наверняка, второй попытки не будет.
– Надо что‑то придумать…
– Пока мы будем думать, монстры начнут искать!
Судя по всему, чудовища именно так и рассудили, потому как переглянулись и, подхватив копья, прыжком рванули в окно.
Макс даже глаза зажмурил – ожидая, что вот‑вот разлетятся в стороны осколки стекла… Но нет… Конечно же, нет… еще бы… Как магазин, так и школа, точнее, как беглецы, так и монстры. И те и другие в этом мире чужие, пришельцы.
– Ну? – Тихомиров махнул рукой. – Айда с разбегу…
Очутившись в длинном, тускло освещенном коридоре, беглецы увидели в дальнем его конце обоих трехглазых, мимо которых как раз проходила какая‑то девчонка с полотенцем и зубной пастой…
Максим даже не успел опомниться, как один из монстров с размаху проткнул девчонку копьем… проткнул бы… А так – вжик! Только в воздухе что‑то свистнуло, а девушка как шла, так и шла себе, что‑то вполголоса напевая.
– Ага, – прошептал инженер. – Вот, значит, какой у них метод.
Олеся передернула плечами:
– Да уж, метод хоть куда. Нам бы только под их копьецо не попасться!
Вот опять с лестницы спустилась группа подростков… Монстры снова взялись за копья… и снова – напрасно.
Тихомиров ухмыльнулся:
– Да уж, с ужином у наших трехглазых друзей пока не складывается. Ну что, пора на охоту? Предлагаю спрятаться на втором этаже – рано или поздно монстры туда поднимутся, у меня почему‑то такое предчувствие.
– Ага, – кисло улыбнулась девушка. – Если до того мальчишка не пожалует к ним сам… А они его – копьями.
– Представляю, что тут тогда начнется, – покачал головой инженер. – Ни с того ни с сего вместо парня – кровавые клочья. Да уж, думаю, стесняться наши друзья не будут.
– Похоже, что так, – угрюмо согласился Максим. – Ну что, пошли на второй этаж? Вон, сзади – черная лестница. Кстати, оттуда, с лестницы, и более‑менее прицельно выстрелить можно.
– Вот именно, что более‑менее. Ладно, идем…

* * *

На втором этаже кто‑то тихонько играл на гитаре и пел – музыка доносилась из распахнутой двери одного из превращенных в спальные помещения классов:

Я вам песню спою об одном гитаристе,
Он чилийских мальчишек был вожак и кумир,
Я вам песню спою о веселом марксисте,
Что играл на гитаре – а слушал весь мир!

– Не надо про Виктора Хара, Митяй, больно уж песня грустная.
– Так что ж вам теперь – «Венсеремос» спеть?
– Лучше эту – «пароход белый‑беленьки‑и‑ий…» Ну, помнишь же?
Какая‑то девчонка, озабоченно стуча каблучками, поднялась по лестнице и, промчавшись сквозь Тихомирова, заглянула в класс:
– Вы у нас гитару брали? Так вот – отдавайте. Нам она тоже нужна.
– Так вас там сторож услышит.
– А мы гулять собираемся, на улицу вылезем. Короче, отдавайте!
– Ну, еще одну песенку, а?
– Тогда гитару сами принесете! – Девчонка рассерженно зацокала обратно, а у самой лестницы обернулась и крикнула: – Давайте быстрей только. Нам тоже песен хочется.
– Ага, а нас к себе не зовут, – глухо прокомментировали в палате.
– Не зовут. У них свои гитаристы есть. Митяй, сбацай‑ка напоследок чего‑нибудь повеселее! Про Карлсона что ли…
– Есть герой в мире сказочном… – взяв первые аккорды, начал Митяй.
– Он простой и загадочный… – тут же подхватили слушатели.
– Вот молодежь раньше отдыхала, – с оттенком зависти произнесла Олеся. – Вино пей, на танцах пляши, песни ори ночь напролет. Никому и дела нет! Вот это лагерь! И из взрослых – только сторож, и тот незнамо где. А как же воспитатели?
– Они сами себе воспитатели, Олесенька, – тихонько пояснил инженер. – Комсомольцы! Между прочим, по утрам на колхозные поля работать выходят. Целый день, до вечера, на прополке…
– Тсс!!! – Тихомиров кивнул на лестницу. – Кажется, идет кто‑то…
Петрович быстро вскинул ружье, и Максим тоже последовал его примеру, но… Это оказались не чудовища – все та же цокающая каблучками девчонка.
Правда, в палату она на этот раз не пошла, дождавшись конца песни, заголосила с лестницы:
– Эй! Товарищи из второго отряда! Совесть‑то у вас есть или как? Нам еще «Товарищ песню» репетировать.
– Все! – пристукнув по корпусу гитары ладонью, громко произнес Митяй. – Пойду отнесу.
– Давай… Мы пока карты раздадим.

* * *

В коридоре наконец появился Митяй – в джинсах и футболке с самодельной надписью «Led Zeppelin», с небрежно закинутой на плечо гитарой.
– Ну что? – Максим поудобнее перехватил ружье. – Пошли, что ли, следом? Как там, Петрович, поется‑то? Мы красная кавалерия, и про нас… былинники плечистые ведут рассказ!
– Не плечистые, а речистые!
– А, какая разница? Сейчас главное – не промахнуться. Ты, Петрович, бери того, что слева, а я – правого. И – одновременно, на раз‑два, ага?
– Понял, не дурак. Опа… что это тут, на полу? Тапочки, ремень… возьмем?
– Да зачем они?!
– Авось пригодятся…
И вот они, монстры, все так же сидят внизу, на лестнице, словно какие‑нибудь бомжи на вокзале…
Завидев, а точнее, заслышав идущих, один из монстров лениво потянулся к копью… Не видя перед собой никого, юный художник беззаботно перепрыгивал через ступеньку… Летя прямо на острое лезвие!
Приладив на перилах ружье, Максим прицелился:
– Пора, Петрович… Р‑раз‑два!
Бабах!!!
Выстрелы грянули одновременно. Один из трехглазых, лишившись половины черепа, тут же завалился навзничь, второй тоже упал, схватившись за брюхо и глухо, со злобой, завыл. Зеленая, со странными переливчатыми искорками, кровь залила весь коридор…
– Добить бы надо, Петрович, – обернулся Макс.
А инженера и не нужно было подгонять, ловко перезарядив ружье он подошел ближе и, почти не целясь, снес трехглазому голову.
– Ну вот, всего‑то и дел! И чего мы раньше‑то тянули?
– Ага, раньше попробуй к ним подойди… Это они только сейчас подустали, расслабились…
– О боже! Что это?
Мальчишка, похоже, что‑то заметил! Или пытался увидеть, вглядываясь… нет, не в монстров, в Олесю…
– Вы?
Увидел что ли? Но ведь не должен же! Впрочем, и монстры его поранить не должны были, а ведь, поди ж ты…
– Смотрите, смотрите, они оживают! – в ужасе закричала Олеся.
Максим глянул и обомлел: прямо на его глазах страшные раны чудовищ затягивались, обрастали мясом… вот уже появился череп, глаза…
– Вот это регенерация! – Покачав головой, Петрович всадил в оживающих гадов последний заряд и обернулся к Максу: – У тебя осталось, чем их угостить?
– Пара зарядов найдется, – успокоил молодой человек. – Но… на этом и все.
– Надолго ли их это задержит? – покачала головой девушка.
– Вот что! – Тихомиров решительно махнул рукой. – Берем мальчишку и сваливаем! И побыстрее… Не целую же ночь нам тут вот так стрелять. Да и заряды заканчиваются. Олеся! Поговори с парнем… Ну, гитару хоть у него возьми…
Девушка осторожно вяла гитару – подросток все так и стоял, застыв словно статуя. Действительно, что‑то такое увидел? Или…
– Привет, Ренуар! Что не спишь?
– Ой… – Митяй мотнул головой и похлопал ресницами. – Это и в самом деле вы! Вы… вы как здесь?
– За тобой пришла, – на ходу импровизировала девушка. – Надо нарисовать кое‑что… ну, в твоей манере, она мне очень понравилась… и моим друзьям.
– Спасибо, – польщенно улыбнулся художник и тут же замялся. – А что, прямо сейчас вот идти, ночью?
– Конечно, сейчас. – Олеся улыбнулась еще обворожительнее и загадочней. – Мои друзья уже утром уедут. Им так понравился мой портрет, вернее, твой портрет… тот, что ты написал у озера. Здорово! Нет, честное слово, здорово! Мои друзья так хотят с тобой познакомиться… Я им сказала, что попробую позвать… Ну пожалуйста, пошли, а?
– Ладно, – решился подросток. – Только сначала гитару отдам и…
– Я жду тебя на улице, у забора. – Девушка протянула гитару… и тут же исчезла. В глазах паренька, разумеется…
Ой, надо было видеть его лицо!
Впрочем, удивлялся он недолго – побежал куда‑то прямо по коридору, заглянул в класс, вышел уже без гитары и, распахнув окно, сиганул в ночь.
Беглецы, как и договаривались, ждали его у забора.
– Здравствуйте! – широко улыбнувшись, Тихомиров вышел на свет фонаря (вот уж когда пригодились и тапочки, и ремень – парнишка их всех видел). – Это вы и есть тот самый художник?
Подросток сконфузился:
– Наверное, я…
– Прекрасно! Прекрасный потрет я имею в виду. А пейзажи вы не пишете?
– Почему же? Пишу. Только они у меня дома… в деревне.
– А в городе у вас есть где остановиться?
– Да есть, а что?
– Мы из Прибалтики, – вдохновенно врал Тихомиров. – Из тартуского музея… Может быть, приобретем несколько ваших работ… или вы напишете специально для нас несколько пейзажей в стиле Клода Моне или Писарро, знаете ли…
– Моне знаю… – Парнишка, похоже, совсем обалдел. – И что, в город надо ехать?
– Конечно, надо.
И в этот момент из распахнутого окна послышался жуткий вой! Ожили, сволочи… или – оживали…
– Причем прямо сейчас! Чем скорее, тем лучше. Идемте, идемте поскорее отсюда, молодой человек. Ночного автобуса здесь случайно нет?
– Нет…
– Ах, жаль, жаль… Как же нам уехать? А такси?
– Ну вы и скажете! Такси! Здесь вам не Прибалтика.
– Это уж точно, точно… А может быть, на попутках?
– Ночью? Смеетесь?
– Как же нам быть? Что же делать? Нам очень, очень надо уехать отсюда именно сегодня ночью, сейчас… ну и ты бы с нами рванул, разумеется. Пойми, такое раз в жизни бывает!
– Да я понимаю…
– Ну, Митенька, ну помоги нам, пожалуйста… – Олеся умоляюще сложила на груди руки и даже пустила слезу. – Пожалуйста…
– Ладно! – Парнишка, похоже, решился‑таки. – Вы тут, на площади, ждите у остановки, а я рвану к озеру.
– А там что – стоянка такси? – пошутил Макс.
– Там мотоциклы. Ну, и их хозяева. Может быть, кто‑нибудь довезет. Только до самого города – вряд ли, там ГАИ, а у них номеров нету.
– Да и черт с ними со всеми! Уж там как‑нибудь и пешком дойдем.
– Тогда ждите…
Паренек убежал, исчез темноте… И снова послышался вой!
– Черт… – нервно передернула плечами Олеся. – Интересно, эти твари в темноте видят?
– Очень может быть!
– А… а зарядов что, совсем не осталось?
– Увы!
Вот снова вой… уже, кажется, где‑то совсем рядом с площадью… И опять тишина. И – вдруг – треск мотоциклов!
Они вылетели из темноты под призрачный свет фонарей – два «Восхода», «Ява» и «Чезет».
Митяй спрыгнул с сиденья «Явы»:
– Садитесь! Довезут. Только быстрее, им бы вернуться к утру.
Патлатые мотоциклисты дружелюбно скалились:
– Слышь, Митяй? А где твои друзья‑то?
Беглецы переглянулись. Ну конечно! Их же видел только юный художник, а вот эти ночные мотоциклисты, обычные, без всяких претензий, парни – нет!
– Выбрасывайте тапки, очки… – тут же сообразил Макс. – Там, за магазином, «запорожец»… А я пока тут…
– Угу! – понятливо кивнул инженер. – Ждем у почты.
– Слышь, Дмитрий, тут такое дело… Мы уже такси вызвали, ну, из города. Вот машина и приехала… Хочешь – с нами езжай, но лучше на мотоцикле, у нас народу много… А там, у города, у самолета, встретимся, хорошо?
Тихомиров отошел в темноту и, выбросив ремень, растворился в ночи.
– Ммм… Хорошо… Парни, мне только Мишка нужен. До самолета довезешь, Миха?
– Да довезу, сказал же! Садись давай… Слушай, а с кем это ты сейчас разговаривал?

* * *

Ушастый «запорожец» цвета белой ночи, треща двигателем, уже выворачивал из‑за магазина. Увидев бегущего Макса, инженер притормозил, гостеприимно распахнув дверцу:
– Прошу, такси подано!
– Долго возились? – плюхаясь на сиденье, спросил молодой человек.
– Пфф… – Петрович презрительно усмехнулся. – Эти «запорожцы»… Понимаешь, в те времена машины вообще не закрывали, как, впрочем, и квартиры, разве что на ночь. Ну, а если б кто себе стальную дверь вздумал поставить или, скажем, решетки на окна, сказали бы точно – чокнутый!
Вывернув на шоссе, Петрович прибавил скорость, и вскоре огни поселка остались далеко позади. Как и жуткий утробный вой!
Вой, впрочем, быстро приближался.
– Чего это они, снова нас почуяли что ли?
– Не знаю… Наверное, заметили, как Максим садился. Теперь бегут сзади. Бегите, бегите… Макс, где тут поворот на Огоньково?
– А зачем нам поворот? – Тихомиров устало улыбнулся.
– Ну… там же поляна… цветы.
– Цветы с поляной и на Светлом озере есть, – весело пояснил молодой человек. – Вот туда и поедем. А глупые чудища пускай себе на ферму скачут – туда им и дорога!
– Макси‑и‑им! – обрадованно закричала на заднем сиденье Олеся. – Дай я тебе поцелую!
Через сорок минут они уже были у самолета – зеленого Ил‑2 на постаменте из железных труб.
Только теперь, когда вой голодных чудищ остался далеко позади, Тихомирова отпустило.
– Кстати, Петрович, а мы Светлое‑то уже проехали. Зачем?
– Как это зачем? – возмутилась девушка. – Нас у самолета человек ждет – забыли? Вон он, кстати, стоит… Тормозите, тормозите, Григорий Петрович. Ну, Макс, думай, как теперь перед пацаном оправдываться будем?
– Да придумаем что‑нибудь, главное – от тварей этих избавились! – Максим лениво вылез наружу и, увидев маячившего у памятника парнишку, помахал рукой:
– Эй, Айвазовский, привет!
– Напрасно кричишь – он же тебя не слышит. – Олеся усмехнулась. – Возьми, вон, расческу… здесь, на заднем сиденье, нашла.
– Давай…

Глава 14
Город

Вот я пришел, тихоня сирый,
Богат покоем глаз моих,
Кто в городах живет больших –
Меня нашли незлобным, мирным.

Поль Верлен

– Ну, братцы, до встречи! – Прощаясь, инженер протянул было руку, но потом распахнул объятия, обняв сначала Олесю, потом Максима. – Удачи вам.
– И тебе удачи, Петрович. Помни про Хмыреныша.
– Не бойтесь, не забыл.
Махнув рукой, Григорий Петрович поправил висящее на плече ружье и быстро зашагал в Калиновку.
Немного постояв, молодые люди пошли прямо по шоссе – к самолету, в город. От радужной полянки с цветиками‑семицветиками до шоссе беглецы шли вместе, а теперь вот настала пора расстаться.
За лесом, над Светлым озером, уже занимался желто‑туманный рассвет.
– Тепло как, – взяв Макса под руку, улыбнулась Олеся. – Здесь что, уже лето? Неужели мы так долго отсутствовали?
Тихомиров посмотрел вдаль:
– Кто его знает, как течет время в зазеркалье. Хотя… – Он бросил взгляд на придорожную канаву, заросшую бурной зеленью. – Что это там за цветочки? Подснежники, кажется.
– Да, подснежники. – Девушка замедлила шаг, наклонилась. – А вон там, в канаве – снег.
– Значит, май, – задумчиво промолвил Максим. – Не так уж долго мы и шлялись.
– Хорошо, что все хорошо закончилось. – Олеся поправила волосы. – Только немного совестно – художника‑то мы все‑таки обманули. А он, бедняга, надеется… чуть ли не на персональную выставку.
– Ага, лучше, конечно, было его на съедение оставить, – усмехнулся молодой человек. – Тогда этот Айвазовский на нас уже точно не смог бы обидеться.
Олеся вдруг сунула руку в карман кофточки, вытащила сложенный вчетверо листок, развернула…
– «Обнаженная в солнечном свете» – так, кажется, это называлось бы у Ренуара, – заглянув девушке через плечо, тихонько засмеялся Макс. – Или «Большая купальщица»!
– Почему большая‑то?
– Ой… а грудь‑то как тщательно выписана! – Тихомиров лукаво прищурился. – Ну совсем как настоящая… давай‑ка сравним…
Рука его скользнула Олесе под кофточку, нащупав упругий сосок…
– Отстань…
– То есть как это – отстань? – Максим уже расстегивал последнюю пуговицу.
Надо сказать, девушка не особенно и сопротивлялась, больше делала вид:
– Ну… ну, не здесь же!
– А почему не здесь? Смотри, тихо тут как, спокойно… Пошли‑ка во‑он к тем елкам.
– Так они ж колючие!
– А мы стоя…
– Черт… Умеешь же ты уговаривать…
С разбега перепрыгнув канаву, Максим обернулся, дал руку Олесе, помог перебраться, притянул к себе, обнял, покрывая жаркими поцелуями шею и грудь…
– А ну‑ка наклонись, милая…
…быстро стянул с девушки брюки, крепко обхватывая руками талию…
– Ах… – Олеся выгнулась, застонала, томно прикрывая глаза…
Поднимающееся над головами солнце дарило влюбленным свои золотистые лучи, жаркие, пробивающиеся сквозь туманную дымку низкого неба. Рядом, в можжевельнике, радостно щебетали какие‑то птицы.
– Ну вы даете, ребята!
– Ай!
Подхватив одежку, Олеся быстро скрылась за елками.
Тихомиров как ни в чем не бывало подтянул штаны и обернулся:
– Здорово, мужик! Погода сегодня хорошая.
Сидевший на телеге возница – и как это он только так незаметно подъехал? – ухмыльнулся:
– Да уж, денек неплохой заладился. Ты это, извини, что напугал… Сами виноваты – вы б еще посреди шоссе встали!
– Так мы ж в лесу!
– Так лесная‑то дорожка – вон. – Хмыкнув в бороду, мужик кивнул за елки.
– Да‑а‑а, – озадаченно протянул молодой человек. – Ну мы и выбрали. Действительно, нехорошо как‑то, будто эксгибиционисты какие.
– Да ладно те переживать‑то.
– А я и не переживаю, кто тебе сказал? Надеюсь, не очень шокировали?
– Что я, голых баб не видал? – обиделся возчик.
Максим нахально улыбнулся:
– Вот и я о том же. Слышь, мужик, ты нас до города не подбросишь?
– Подброшу. – Бородач кивнул на телегу. – Эвон, на солому садитесь. Девка‑то твоя в город пешком не убегла?
– Да не должна б… Олеся! Ты скоро там?
– Сейчас.
– Давай подходи скорей – с комфортом поедем. – Тихомиров поудобнее умостился на телеге и протянул руку. – Меня, кстати, Максимом зовут, а подружку – Олесей.
– А меня – дядька Мелентий.
– Откуда лошадь‑то, дядька?
– Так – моя. Я с хуторов… там, за Черным болотом, слыхал небось?
– Да слыхал… Олесенька, ма шери, ты долго там?
– Иду уже…
Выйдя из‑за кустов, девушка уселась рядом с Максимом и вежливо поздоровалась:
– Доброе утро.
– Утро добрым не бывает, – хохотнул мужик. – Квасу хотите?
– Хотим! – Путники не стали ломаться, в конце концов, вода у них давно уже кончилась.
– Добрый у тебя квас, дядька Мелентий! – вытерев губы рукавом, похвалил Макс. – И холодный же – зубы сводит!
– Это вы еще моего сала не пробовали!
– А ты и не предлагал…
Запряженная пегой лошаденкой телега уже выехала на шоссе и неторопливо катила к самолету – зеленому Ил‑2. По дороге разговорились. Дядька Мелентий, по примеру своих соседей‑хуторян, решил съездить в город – обменять сало на генератор, ну и еще присмотреть чего‑нибудь жене и дочкам – в голодном городе на сало можно было выменять практически все.
– Есть в городе генераторы‑то? – всю дорогу беспокоился мужичок.
– Найдешь, если хорошенько поищешь. Только к генератору‑то бензин нужен… или солярка…
– Да у меня целая бочка!
– Молодец ты, Мелентий, запасливый.

* * *

Проехали самолет, за поворотом, в зеленоватом мареве редколесья, показался город. Ничуть не изменившийся, да и чему там было меняться? Все те же частные домики, – правда, заборы вокруг них стали повыше, поосновательнее, многие даже с колючей проволокой, – все те же угрюмые типовые девятиэтажки. Многие квартиры подслеповато взирали на мир черными глазницами выбитых окон. На пути к рынку все чаще попадались люди, чем‑то озабоченные и нервные, они, казалось, несли на своих плечах груз несбывшихся весенних надежд. Ну как же, ведь думалось: только бы зиму пережить, а там… а там все наладится, все станет как прежде, и туман этот проклятый уйдет, сгинет, и вновь заблестит солнышко, и станут открытыми все дороги…
Ан нет! Ничего подобного! Нате, выкусите!
Было плохо, а становилось еще хуже… Потому что уходила надежда, испаряясь, словно роса под горячим летним солнцем. И от этого люди начинали звереть, и так‑то были не подарки, а уж теперь…
Пока ехали, Мелентий делился слухами: и о бандах людоедов, охотящихся на детей и стариков, и о торговцах человеческим мясом – ну, тут Тихомиров мог кое‑что и сам порассказать, и о беснующейся уже не с жиру, а от безысходности и злобы молодежи.
У самого рынка возница остановился:
– Ну, я приехал.
– Спасибо, дядько. – Спрыгнув с телеги, Тихомиров галантно протянул руку девушке. – Пойдем‑ка, милая, сестричку мою навестим. А то она небось давно с ума сходит – где я да как.

* * *

Они спустились по дорожке вниз, к речке, на берегах которой и располагался частный сектор. Идти оказалось хорошо, не топко, то ли не было в этом году паводка, то ли вода уже спала.
Свернув к знакомому забору – тоже высокому, с колючей проволокой, – Максим забарабанил в ворота:
– Эй, есть кто дома? Эй!
В ответ раздался истовый собачий лай, натужный и злобный.
– Вот те раз. – Молодой человек озадаченно почесал голову. – Сестрица собаку завела.
– Кто? – негромко осведомились за воротами.
– Настя, ты что ли?
– В стороночку чуть отойдите, – посоветовали из‑за ворот. – Так, чтоб вас в щелочку видно было.
– Так хорошо? – отойдя на пару шагов, осведомился Макс.
– Ой!!! – радостно закричали за забором. – Дядя Максим! А я вас и не узнал – бородатый вы, заросший… Думаю, что за черт в ворота колотит?
– Игорек, ты что ли?
– Я, дядя Максим, я. – Послышался торопливый скрип засова. – Погодите, собаку приберу. Цыц, Тарзан, цыц! Кому говорю, пошел в будку!
Ворота натужно распахнулись – наконец‑то! – и гости вошли на двор. Племянник – в штопанных зеленых шортах и босиком – радостно улыбался:
– Ну, проходите в дом, чего встали? Цыц, Тарзан! Цыц!
– Хорошая у тебя псина! – Пропуская Олесю к крыльцу, Тихомиров уважительно покосился на молодого «кавказца». – Где взяли‑то?
– Да он по зиме еще приблудился, скулил… – Мальчишка присел и ласково обнял собаку за шею. – Вот мы его и взяли… Верно, Тарзанушко?
Пес махнул хвостом и, взвизгнув, лизнул юного хозяина в нос.
– Ну вот, – счастливо засмеялся Игорь. – Снова телячьи нежности!
– Игорек, а мамка‑то где?
– На базар ушла. Лук‑севок сейчас в цене поднялся, а его у нас с избытком, рубероид ей обещал какой‑то дядька. Говорит, прямо к дому подвезет.
– А чего ж ты‑то не пошел?
– А мужик тот меня не знает… Сейчас лучше никому не доверять, особенно молодым, совсем уж безбашенные попадаются… – Парнишка неожиданно помрачнел и, прикрыв за собой дверь, кивнул на скамейку: – Садитесь. Помните, у нас девушка одна жила, Лена, с дочкой маленькой?
– Ну да, ну да, помним. Они, кстати, где?
– Нет их… обеих. – Игорь вздохнул. – В феврале Лена как‑то вдруг радостная пришла: работу, мол, нашла хорошую – в обменном магазине, ну, где в обмен на продукты да разную мелочь торгуют, по бартеру, такие как раз зимой появились. Большой, говорит, магазин, универмаг бывший… да вы знаете.
– Ну? – Тихомиров закусил губу. – И что?
– Да при магазине, говорит, и детский садик для работников имеется, чего тут ребенку одному торчать? С другими‑то детьми куда веселее, да и обучение… В общем, ушла Лена с утра и дочку свою увела, вся такая радостная… А вечером не вернулась! Мы с матерью – к тому магазину… А там вообще все закрыто! Мы утром снова пришли – может, думаем, узнать хоть что‑нибудь, да там многие собрались, витрину разбили, зашли, а там нет никого, а на полу – кровь. И запах такой стоит… гнусный, гнусный…
– Понятно. – Максим покачал головой. – Значит, с тех пор с матерью одни живете?
– Одни. С Тарзаном вот. Вы чай‑то пейте – хороший, из смородинового листа.
– Дров‑то на зиму хватило?
– На эту – да. Еще и на лето – плиту топить – хватит, а осенью придется заготовлять.
– Уж помогу… – Тихомиров поднял глаза к потолку. – Что, электричества так и нет?
Игорек ухмыльнулся:
– Оно и в микрорайоне‑то строго по лимиту. Да и… много чего за свет и тепло требуют. Что‑то мать не идет… Я уже беспокоюсь – сейчас вообще еще страшней, чем зимой, стало. Зимой‑то, в холода, все по домам сидели, а сейчас… – Подросток махнул рукой. – В темноту на улицу и не выйдешь – страшно. Дядя Максим, а вы у нас поживете, правда?
– Хм… – Молодой человек задумался.
– Нет, ну правда же! Вчетвером‑то не так страшно, да и сподручнее – нам сейчас огород садить, грядки копать надо…
– Уж насчет грядок не сомневайся, вскопаем! – обняв племянника за плечи, улыбнулся Максим. – А насчет мамки твоей… пойду‑ка пройдусь до рынка. Надеюсь, узнает она меня с бородой.
– Вообще‑то неплохо было бы и побриться, – с усмешкой заметила девушка. – Хотя бы топором, как в сказке.
– У нас станок бритвенный есть, папкин, – обиженно отозвался Игорь. – Дядя Максим, мы сегодня баню истопим, помоетесь.
– Баня – это здорово! – Встав из‑за стола, Тихомиров пригладил волосы. – Ну, пойду пройдусь…
Едва он ступил на крыльцо, как метнулась через двор стремительная серая, с желтыми подпалинами тень…
– Цыц, Тарзан! – Мальчишка поспешно выскочил из дому. – Это свой, Тарзан, свой… Ничего, дядя Максим, он к вам привыкнет еще.
– Я надеюсь…
– Если до осени все так же останется, многие следующую зиму не переживут, – отворяя ворота, тихо заметил подросток.
Тихомиров ничего не сказал, лишь молча кивнул… и тут же заметил сестру – в синих джинсах и резиновых сапогах, в курточке из светлой замши, она – особенно издали – казалась совсем девчонкой, такой беззащитной, родной…
Рядом с сестрицей шел какой‑то высокий парень, тоже небритый, как и Макс, и толкал перед собой металлическую, с большими велосипедными колесами, тележку с серым рулоном рубероида. Парень – точнее, молодой мужик – казался смутно знакомым.
– Настя…
– Здравствуйте… Вы мне? Ой! Максим!!!
Сестрица бросилась брату на шею:
– Максим, братишка… как я рада… как рада‑то… – Она вдруг помрачнела: – А Лена‑то, жиличка моя, знаешь…
– Знаю. Игорек уже рассказал.
– Здоров, Максим, – улыбнулся парень. – Вот не ждал тебя встретить! Думал уж, сгинул.
Оторвавшись от сестры, Тихомиров прищурился:
– Артем? Ты что ли?
Опер – точнее, наверное, бывший опер, сейчас все бывшие – крепко пожал протянутую руку:
– Где был‑то? Ладно, потом расскажешь… А у нас тут не очень‑то веселые дела, брат!

* * *

Они встретились снова уже вечером, после бани. Опер пришел не один – с Агриппиной, молодым специалистом, врачом‑педиатром. Тихомиров был рад этой встрече: все‑таки когда‑то вместе были в Комитете… жаль, развалилось все. Так, может, снова наладить? Хоть какое‑то самоуправление, а то, вон, всякие Миколы уже обнаглели вконец.
– Ого! – Распаренный после бани, Тихомиров с удовольствием углядел на столе выставленный гостями жбанчик.
– Обменял на старый компьютер, – похвастал Артем. – Первый «Пентиум». Еще когда собирался выкинуть – все руки не доходили, а вот теперь, ты смотри, сгодился!
– Сейчас целый магазин в старых складах открылся, – поправив косу, пояснила Агриппина. – Все есть – консервы всякие, даже хлеб, но в основном спирт, конечно. Меняют на любую электронику – сотовые телефоны, ноутбуки, компьютеры… Многие несут, мобильники‑то теперь – хлам.
Тихомиров покачал головой:
– Интересно… Электричество есть… Могли б и восстановить связь при необходимости.
– Вот именно – при необходимости.
По взглядам, которые время от времени бросали друг на друга эти двое – Артем и Агриппина, по еле уловимым касаниям Максим уже догадался, что связывали их отношения куда более нежные и прочные, нежели просто дружба.
И эту догадку его косвенно подтвердила сестра:
– Чего в баню‑то не пришли, Артем?
– Да забыли. – Молодой человек рассмеялся. – Вот, понимаешь, спирт не забыли, а про баню – уж извини.
– Так сейчас идите… Вам с Агриппиной воды хватит.
– Сейчас, Настя, нам бы лучше поговорить. – Голос опера вдруг стал серьезным. – Тут, в старом городе, самооборона организуется… Может, вступим?
– А кто организует‑то?
– Да какие‑то «новые комсомольцы», я объявление видела, – пояснила Агриппина.
– И я с ними как‑то сталкивался. – Артем погладил свою спутницу по руке. – Ребятки правильные. У Агриппины тут неподалеку дача… Мы с вами соседи, можно сказать. Ты ведь, Макс, тоже пока здесь жить намерен?
Тихомиров покачал головой:
– Не знаю, не знаю. Квартирку бы свою навестить, посмотреть краем глаза, что там.
– Да что на нее смотреть‑то? – обиженно промолвила Настя. – Я вас с Олесей никуда не отпущу, так и знайте!
– Да мы, честно сказать, никуда и не собираемся… Так что, Артем, там за самооборона‑то?
– А вот завтра сходим на собрание и увидим.

* * *

Собрание проходило недалеко, в одном из выстроенных года два назад домиков. «Новых комсомольцев» представлял молодой человек лет двадцати, высокий, блондинистый, с чисто выбритым подбородком, одетый в черные, тщательно выглаженные брюки и такую же черную водолазку. Звали «комсомольца» Егором. У него имелась помощница, довольно симпатичная девчонка, которую Тихомиров видел когда‑то в парке в качестве приманки для гопников. Кроме этих двоих в доме собралось человек пятнадцать – не шибко‑то и много.
– Ничего, – ободряюще улыбнулся Егор. – Со временем, убедившись в нашей правоте, к нам примкнут многие.
Говоря о «правоте», он имел в виду участившиеся случаи нападения небольших банд на отдельные дворы или участки. Опасность представляли и бомжи, которые забирались в огороды и тащили все подряд, в основном, конечно, жратву.
«Комсомолец» не поленился перечислить по бумажке почти все произошедшие за последние пару недель инциденты:
– Семнадцатого мая на улице Красных Пилотов, одиннадцать, – набег на картофельную яму, унесли все подчистую, хозяин получил поленом по голове; восемнадцатого – забрались на участок на Пролетарской, утащили рассаду, двадцатого – там же, на Красных Пилотов, вынесли вообще все, что смогли, хозяйскую дочку изнасиловали в извращенной форме, между прочим, девчонке еще шестнадцати нету… и все – средь бела дня, обращаю ваше внимание.
Присутствующие хмуро кивали – про все это они и так прекрасно знали, можно было не рассказывать. И понимали: никто не может чувствовать себя в безопасности. Собственно, потому сюда и пришли.
А Егор – или его «комсомольцы», от лица которых он тут выступал, – предлагали дело. Объединиться, создать отряд самообороны, да не простой, а вооруженный – охотничьими ружьями, пиками и всем прочим – и патрулировать по ночам улицы. Разумеется, в старом городе.
– Район наш компактный, – с улыбкой вещал «комсомолец». – Так что пока и малыми силами справимся. Главное, организованность. Кстати, могу вас уверить, наши соседи – с Пролетарской, с Партизанской, с Добролюбовской – точно так же сейчас организуются. Так что будем работать в полном контакте.
Последняя новость произвела на собравшихся самое благоприятное впечатление: уж конечно, если и соседи тоже, то почему бы и нет?
– Пока наденем красные повязки, – распоряжался Егор. – А потом, кто знает? Может быть, решим вопрос и о форме.
– Во как! Армия, значит, своя. Войско.
– Да, армия! А почему бы и нет? Напомню: нам не только бомжи противостоят, но и организованные молодежные группировки. Жалости они не знают… потому и мы к ним – тоже не будем. Стрелять, как бешеных псов!
Толпа одобрительно зашумела:
– Верно!
– Дельно говорит парень!
– А ружья? Ружья‑то не у всех есть.
– В каждом патрульном отряде обязательно будут те, кто владеет огнестрельным оружием, – тут же заверил Егор. – Не меньше трех человек. Потом, со временем, думаю, вооружим всех. Ну а пока – уж у кого что есть. Кстати, я сейчас пущу список… У кого какое оружие – прошу не стесняться, записываться. Пожалуйста… Наташа, раздай карандаши и ручки…
Подумав, Тихомиров записал старое ружьецо и, скосив глаза, увидел, как сидевший рядом Артем, почесав затылок, внес в список свое табельное оружие – ПМ, пистолет Макарова, правда, в скобках указал: «без патронов».
Максим протянул руку:
– Дай‑ка! Я тоже напишу, что заряжать нечем.
Тут же разбились на отряды и договорились о выходе на первое патрулирование. В пятницу, послезавтра, как раз оно и выпадало отряду, в котором оказались Макс с Артемом, – он назывался «Сьенфуэгос», по имени знаменитого кубинского революционера, а еще были «Фидель», «Рауль» ну, и «Че Гевара», конечно же.

* * *

В пятницу новоявленные дружинники собрались на углу, у сквера, – Максим с Артемом, угрюмый мужик‑сосед, выбранный командиром отряда, и девушка Наташа – в качестве комиссара.
– Комиссар, – ухмыльнулся Макс. – Надо же – все по‑взрослому.
На дворе стояли белые ночи – точнее, желтые, белыми они были раньше, до тумана, – а потому и сильной необходимости в фонарях не возникало.
Макс и угрюмый – звали его, кажется, Федором Иванычем или как‑то так, Тихомиров не расслышал – имели на вооружении старенькие охотничьи ружья, кроме того, у Артема имелся табельный ПМ без патронов. Патронов ему, кстати, так пока и не выдали, а вот дроби и пороху для ружей Егор отсыпал щедро, правда, предупредил, чтоб заряды понапрасну не тратили, а только в случае крайней необходимости.
Таковая необходимость, впрочем, не замедлила появиться в первое же дежурство. Все началось с того, что один из патрульных – совсем еще сопливый парнишка лет семнадцати – предложил проверить сквер:
– Я там это… вроде дым видел… Может, бомжары картошку пекут? Они как бы это… ее вчера у бабки Мани, соседки, выкопали, гады… покрали. Она только посадила, а они сразу и выкопали.
– Ну да, ну да, – спрятал усмешку Макс. – Жрать‑то хочется.
– Пойдем, – согласно кивнула Наташа. – Негоже всяким бомжам позволять у честных людей урожай красть!
Тихомиров хмыкнул: вообще‑то говоря, до урожая еще далековато было.
Пошли. Не шумели, да особо и некому было – семь человек, вот и весь отрядец. Ближе к реке, среди разломанных скамеек и куч самого разнообразного мусора, действительно горел костерок, вокруг которого копошились колоритные личности, человек пять – не поймешь, мужчины или женщины. Двое в зимних пальто, вязаных шапочках‑петушках и почему‑то босые – Макс сразу окрестил их королями в изгнании, остальные выглядели менее экзотично – кто в куцем пиджачке, кто в затрапезной куртке, в старых рваных кроссовках, в сапогах резиновых. Бомжары – бомжары и есть.
– Точно – картошку пекут, гады! – понюхав принесенный порывом ветра дым, уверенно заявила Наташа. – Что ж, придется их проучить. Парни, дубины при вас?
Это она обратилась к, так сказать, молодому составу патруля, подросткам, которых угрюмый командир прозвал пионерами.
Он и сейчас ухмыльнулся:
– Эй, пионеры! Про дубины что – не вас спрашивают?
– Да взяли мы, взяли… что, не видно что ли?
И в самом‑то деле, неужели не видно?
Видно… Но Наташа не так просто спросила, а для порядку. Показывала, кто здесь на самом деле главный, соплюшка.
– Так… Дядя Федор…
Это она – мужику, командиру.
– Думаю, нам надо разделиться. Вы со старшими с реки зайдите – шуганите их посильнее, ну а уж мы тут встретим.
Максим скривился: не очень‑то ему улыбалось воевать с бомжами, тем более гнать их под «пионерские» дубинки. Хотя, с другой стороны, повальное воровство и выкапывание посадок достало уже вконец.
– Пошли. – Федор призывно махнул рукой. – Там спустимся, где беседка была… по краю.
Так и пошли, осторожненько, стараясь не угодить в многочисленные, видать, оставшиеся еще от растаявшего снега лужи. От реки поднимался туман.
Копошившиеся у костра бомжи, похоже, что‑то почувствовали, заозирались, кто‑то уже, словно заяц, кинулся прочь…
Угрюмый Федор ухмыльнулся и, засунув два пальца в рот, свистнул.
– Не свисти, дядя, денег не будет! – раздался внезапно чей‑то спокойной голос.
Из‑за беседки вышло трое парней – двое высоких, коротко стриженных, амбалистых, похожих, словно родные братья, и один низенький, коренастый, с круглым широкоскулым лицом и чуть приплюснутым носом боксера. Он, судя по всему, был тут за старшего.
– Ружьишки свои положили бы на травку, – закуривая, посоветовал коренастый. Он был в просторной рубашке с закатанными рукавами, руки его казались синими от наколок. – Ружьишки положите – и можете проваливать. Что не ясно, фраера?
Федор нехорошо усмехнулся.
И тут грянул выстрел. Из беседки, точнее, из‑за ее полусожженных остатков. Высунувшийся оттуда парень в серой приплюснутой кепочке помахал карабином.
– Ну? – Коренастый выплюнул сигарету.
– Что ж. – Подмигнув Артему, Тихомиров пожал плечами и, сорвав с плеча ружье, медленно наклонился к земле… Шепнул: – Федор, бери того, что в беседке… Артем – к деревьям.
И, сделав кувырок вперед, ударил ногами склонившегося уголовника в шею! Тот отлетел в сторону и без звука повалился в бурьян.
Снова бабахнул выстрел – позади, рядом – это выпалил по беседке старшой. Бил прицельно – охотник что ли? Впрочем, откуда же иначе у него ружье?
Вскочив на ноги, Тихомиров нервно повел стволом:
– А ну…
Он не успел договорить – парни тоже оказались не лыком шиты. Один из них ловким ударом ноги выбил из рук Макса ружье, отлетевшее далеко в сторону, другой бросился на Артема. Завязалась драка…
Максим сразу же ударил подскочившего кулаком в скулу, тот увернулся и в свою очередь тоже нанес удар, и тоже справа, в скулу, – Тихомиров так и покатился кубарем по траве.
Ха‑ароший удар, ничего не скажешь! Профессионал, видно по всему…
Оп!
Заметив мелькнувшую тень, Максим едва успел уклониться от удара ноги, поймал бившего за щиколотку, дернул на себя, крутанул… и тут снова прогремел выстрел.
На этот раз стреляли не из охотничьего ружья – били из пистолета, ПМ или ТТ…
– Атас, парни! – прокричал выбравшийся из бурьяна коренастый. – Сваливаем.
Ах, сволочи…

* * *

Понемножку приходя в себя, Тихомиров потрогал набухающую скулу.
– Сильно попало? – Подойдя ближе, Наташа как ни в чем не бывало сунула пистолет за пояс.
ПМ – успел заметить Максим. Откуда у этой соплюшки ствол? Откуда угодно. Егор дал или эти его, «комсомольцы». А у них… Могли выкрасть у кого‑нибудь из сотрудников внутренних дел или просто спросить по‑родственному, даже купить, точней, обменять, на рынке.
– А вы молодцы, хорошо держались!
Ну вот еще, не хватало славословий от этой… Хотя именно так, наверное, и должны бы вести себя комиссары… в пыльных шлемах, блин!
– Ты вообще как? – склонился Артем.
– Да ничего. – Тихомиров пожал плечами. – Скула вот только побаливает.
– Главное, не пристрелили, а скула – поболит да бросит.
– Это уж точно. Наташа, с бомжами‑то справились?
– Не успели… Как услышали выстрел, так сразу к вам.
– Спасибо, успели вовремя.
Такое вот вышло дежурство, не сказать, чтобы тихое. Следующие, правда, были куда как спокойнее – уже без стрельбы, хотя побегать пришлось – погонять бомжей с чужих участков.
Уже в течение первой пары недель отряд «Сьенфуэгос» заслужил устное поощрение от лица командования, сиречь «нового комсомольца» Егора. Комиссар Наташа – та прямо сияла… «Как голый зад при луне» – так выразился вечно угрюмый командир Федор.
А Наташа смеялась:
– Ничего! Скоро закончим бомжей гонять. Скоро настоящее дело будет! Посчитаемся тут с одной бандой. Про поджигателей небось слыхали?
– Слыхали, как не слыхать!

* * *

Как видно, у «комсомольцев» был в банде свой человек, иначе как они узнали бы о намечавшемся поджоге? И даже о том, сколько именно гопников пойдут, так сказать, на дело. Егор заявил: три‑четыре человека, не больше, самое главное, их не спугнуть и взять языка, хотя бы одного. Тихомиров так и не понял: зачем язык, когда и так все известно? Но спорить не стал – надо так надо.
Засаду организовали на краю сквера, почти в том же месте, на бережку, где не так давно разгоняли бомжей. Вечерело, но ночи стояли белые (желтые!), было нестерпимо душно – верно, дело шло к грозе.
– Ну, и где же они? – просидев за кустами примерно час, нетерпеливо поинтересовался Артем.
Наташа усмехнулась:
– Придут. Никуда не денутся. Ждите.
Тем не менее признаки нетерпения начали выказывать и другие члены группы – трое молодых парней, к которым Наташа явно благоволила, особенно сейчас, замещая командира отряда – вечно угрюмый Федор что‑то приболел.
Максиму и самому тоже надоело ждать – сколько можно? И вообще, лучше бы, как обычно, прошлись по Красным Пилотам и Партизанской – больше бы пользы было.
– Может, они вообще сегодня не явятся? – снова подал голос опер.
– Явятся… – Девушка дернулась, пристально вглядываясь в желтую туманную мглу. – Тсс!!! Вот они!
И в самом деле, невдалеке, за сожженной беседкой, замаячили три размытые тени. Две высокие и одна – поменьше.
Тихомиров тихонько хмыкнул: интересно, откуда комиссару известно, что это – поджигатели? Может, просто бомжи? Что‑то не видно при них ни факелов, ни канистр с бензином или еще какой‑нибудь горючей дрянью, у одного только – сумка. Обычная такая, матерчатая, – чего в ней унесешь‑то?
– Подпустим поближе и будем брать, – свистящим шепотом приказала Наташа. – Парни, дубинки готовы?
– Всегда готовы, – ухмыльнулся кто‑то из молодых.
– Тогда вам и карты в руки, а вы… – она повернулась к Артему и Максу, – нас прикроете. Мало ли что?
– Сделаем. – Тихомиров кивнул, и девушка, подпустив поближе беспечно идущую троицу, скомандовала:
– Вперед!
Они выскочили, словно почуявшие добычу волки! Наташа и эти трое… В три прыжка оказались у поджигателей, взмахнули дубинками… Послышались крики, стон…
– Мочи их, парни, мочи! – весело закричала девчонка.
А и не надо было кричать – молодым парнягам это было в радость, дубинки так и мелькали, с неким веселым хэканьем били, как капусту рубили: «Н‑на, н‑на, н‑на!!!»
Один из гопников упал, вот повалился наземь и второй… третий…
А их все били, уже ногами, все никак не могли остановиться…
– На! На! Получай!
– Хватит! – наконец Наташа опомнилась. – Я кому сказала – заканчивайте. Этих двоих – забрать.
Один из парней наклонился:
– Так длинный не дышит!
– Тогда – этого.
«Этот» оказался щуплым подростком лет четырнадцати, пухлогубым, с небольшой родинкой на левой щеке и спутанными соломенными волосами. Под правым глазом его набухал, растекался синяк, нижняя губа тоже опухла.
Парни вели его, выкрутив назад руки.
– Пустите, – жалобно стонал пленник. – Что я вам сделал‑то?
– Поговори еще! – Один из парней с размаху ударил бедолагу по печени. – Поджигатель чертов!
– Никакой я не поджигатель… у‑у‑у… – Пленник заплакал.
– И что теперь с ним? – «Дружинники» выжидательно посмотрели на комиссара.
– В сарай тащите, к Егору… Да! – Наташа вдруг обернулась к старшим по возрасту: – А вы, мужики, на сегодня свободны. Можете идти. Спасибо за дежурство.
Максим с опером переглянулись:
– Так ведь ночь еще не кончилась.
– Я сказала: идите!
Вот так вот. Распорядилась. Словно разогнавший директорию молодой Бонапарт.
– Дяденьки, отпустите меня, пожалуйста… – вновь заканючил пленный. – Никакие мы не поджигатели, просто за рыбой пришли.
– Ага, за рыбой – без удочек!
– Так у нас там, на речке, крючки. Утром еще поставили.
– Горазд ты врать, парень. – Похлопав гопника ладонью по щекам, Наташа зловеще прищурилась. – Ничего, сейчас по‑другому запоешь. Все расскажешь!
– Отпустите, пожалуйста, опустите…
– Ну что? – Тихомиров посмотрел на приятеля. – Пойдем?
– Пошли. – Тот пожал плечами. – Наташа, наша помощь точно не нужна?
– Не нужна, не нужна, – раздраженно отмахнулась девушка. – Теперь уж без вас управимся.
Простившись с юными коллегами, молодые люди поднялись от реки к Партизанской, по ней и пошли, радуясь тихому теплому вечеру и удачному окончанию дежурства.
– Эх, – мечтательно щурился опер, – сейчас бы водочки да на рыбалочку! Костерочек, звезды над головой, беседа задушевная…
– Вот именно, – ухмыльнулся Максим. – Звезды, а не эта гнусная хмарь.
Они остановились на повороте, около дачи Агриппины, немного постояли… Каждый словно бы хотел что‑то сказать.
– Не нравится мне в последнее время Наташа, – Артем все‑таки начал первым.
Макс хмыкнул:
– А мне она никогда не нравилась. Нет, как девушка – она очень даже ничего, но как личность… чувствуется какая‑то гниль.
– Вот и я так думаю, гнилая! – обрадованно поддакнул опер. – Взять хоть сегодняшний случай… Ну зачем было нужно бить этих бомжей? Зачем брать пленника? Какие они, к черту, поджигатели – обычные бомжи, невооруженным глазом видно. И пацан этот… какой из него «язык»? Заигрались в революционеров мальчики‑девочки!
– Не думаю, что это – игра, – тихо промолвил Максим. – А если и игра, то очень поганая. Не завидую я этому парню… ну, пленнику…
– Ты знаешь, я тоже…
– Может, пойдем прогуляемся до ранчо Егора? Воздухом подышим, да так…
Артем неожиданно улыбнулся:
– Пойдем!

* * *

Может, если бы не этот бедолага пленник, если бы не внезапно прорвавшаяся сегодня у обычных в общем‑то парней жестокость, явно поощряемая комиссаром Наташей, может, никуда приятели и не пошли бы, постояли бы просто на перекрестке, поболтали да и разошлись себе по домам, но…
Уж случилось как случилось…

* * *

Таящихся во мгле парней с какими‑то тяжелыми сумками Тихомиров заметил первым. Когда обходили ранчо Егора с юга. Со стороны реки – почему‑то не очень хотелось являться незваными гостями с парадного входа, вот и решили не светиться, а так, незаметненько посмотреть.
Парни, похоже, тоже не очень‑то стремились к известности: настороженно оглядывались, продвигались мелкими перебежками… У самого забора кто‑то из них тихонько позвал:
– Егор!
– А, явились. – Тут же распахнулась калитка – Егор словно бы ждал этих ночных гостей. Но почему – тайно? От кого тут таиться‑то? От своих?
Снова хлопнула дверь… Запахло чем‑то резким… Потом, минут через пять, парни все так же незаметно покинули дачу. Кстати, вместе с Егором! Аккуратно прикрыв за собой калитку, он быстро нагнал всех, что‑то сказал, что‑то булькнуло… Или – показалось, что булькнуло…
И тут из‑за забора раздался вдруг громкий протяжный крик! Крик боли и ужаса!
– Да ты закроешь, наконец, дверь, болезный? – донесся раздраженный девичий голос. Наташа? Похоже, да…
– Счас… Только отолью.
– А может, тебе, дружок, поплохело? Может, ты у нас неженка, а?
– Никакой я не неженка… Говорю – отолью вот.
Звук удара… Снова крик.
Дождавшись, когда скрипнула дверь, приятели проскользнули к сараю и затаились, навострив уши.
– Ну! – Язвительный голос комиссара, казалось, гремел прямо над головою. – Твоя очередь, Марк! Ударишь три раза… С оттягом, как я показывала… Дайте ему плеть… Давай!
Послышался хлесткий звук удара и плач:
– Пожалуйста, не надо…
– Пожалуй, пора отрезать ему язык, – со злобой выкрикнула девушка. – Заколебал уже ныть! А, парни? Отрезать?
– Да, пожалуй, не надо…
– Правильно, не надо. Пусть покричит – крик врага закаляет! Сначала выколем ему глаза… Ну? Что притихли? Дайте нож… покажу как… Нет! Сперва распределим роли. Левый глаз – мой, правый – твой, Марк… Ну, а уж вы двое распорете ему брюхо! Да не дрожите вы! Вот выдержите испытание – и начнется у вас совсем другая жизнь. Жизнь сильных духом! Давайте нож… Смотрите, как надо! Эх, знали бы вы, как меня в свое время испытывали…
– А‑а‑а‑а!!!
Таящиеся у двери приятели, не сговариваясь, метнулись в сарай! Тихомиров с порога выпалил в потолок – заряды были:
– Это что у вас тут такое творится‑то, а?
– Атас, парни! Бежим!
– Трусы!!!
Три фигуры, не дожидаясь, пока рассеется пороховой дым, метнулись под ноги Максу, прорвались, выбежали – да не очень‑то их здесь и задерживали…
– Ах, сука!
Взмахнув кинжалом, Наташа с остервенением рыси бросилась на Максима, едва не всадив клинок ему в сердце.
– За Великую Россию! Получай, гад! Полу…
Тихомиров даже рукой махнуть не успел, – растерялся, уж никак не ожидал такой прыти от этой девчушки! – лишь в самый последний смог перехватить занесенную для удара руку…
Бамм…
Девчонка вдруг обмякла и медленно съехала по Максиму вниз, наземь.
– Вот так сука, – опуская обломок железной трубы, покачал головой Артем. – Ты посмотри только, что они с парнем‑то делали!
Да Макс уже и сам видел. Несчастный пленник был подвешен за выкрученные руки на каком‑то хитром блоке – дыба, так, кажется, назывались подобные сооружения в Средневековье, вся спина бедолаги была испещрена кроваво‑красными полосами, на груди тоже зияли раны… правда, не такие страшные… ожоги что ли?
– Чем это они тебя? – вместе с напарником осторожно снимая несчастного, негромко поинтересовался Максим.
– Сигаретой… Эта зараза курила и… учила, как… – Парнишка дернулся и заплакал. – Дяденьки… я ведь не поджигатель, честно… за что они меня так?..
– Тихо, не ной! Идти сможешь?
– Ага…
– Хм, за что? – Тихомиров наклонился к Наташе, потрогал на шее жилку – билась. Значит, очнется, значит, жива… Ну и хорошо – зачем лишние трупы?
– Сваливаем побыстрее отсюда!
Максим бросился к двери, выглянул.
– Вечер добрый!
От калитки меж парниками и грядками уже поднимался Егор. И когда успел только вернуться? Что же, его убежавшие предупредили или… или он ничего не знает еще?
А похоже, что не знает! Вон, улыбается… спокойный как танк.
Из сарая вышел Артем, и «комсомолец» приветливо помахал ему рукой:
– Оружие сдать пришли? Что ж, Наташа забыла… Это с ней бывает. Ну, пошли в дом…
Он повернулся, спокойно этак, неторопливо, с улыбочкой… и, резко выхватив из‑за пояса пистолет, выстрелил…
Успел только один раз, слишком уж торопился, видать, дорого ему давалась эта спокойная улыбочка…
Тихомиров тут же вскинул ружье, не целясь…
Бабах!!!
Да что тут целиться‑то было?
Егор так и рухнул, отброшенный на парник, – звенели стекла, вместо лица «комсомольца» зияло кровавое месиво.
Тихомиров поспешно отвернулся и вздрогнул: Артем, напарник и бывший опер, лежал на спине между капустными грядками, серые, широко распахнутые глаза его недвижно смотрели в небо.
– Артем!!! – Закричав, Максим бросился к другу…
И ничем уже помочь не мог. Прямо в сердце…
– Господи! – Молодой человек обхватил себя за голову. – Господи… Ну почему‑у‑у‑у?!
– Надо уходить, дяденька… – Освобожденный пацан подошел сзади, несмело дотронулся до плеча. – Сейчас другие вернутся…
– Пусть! Посмотрим еще, кто кого…
Тихомирову хотелось мстить. Вот прямо сейчас, тут же… Только пока некому было – ну не добивать же валяющуюся без сознания девку? Сучка!
Макс поднялся на ноги:
– Надо бы похоронить его что ли…
– А успеем?
Тихомиров удивленно оглянулся на пацана:
– Ты еще здесь?
– Я, дяденька, без вас никуда не пойду… – морщась от боли, упрямо заявил паренек. По его плечам тонкой струйкой стекала кровь. – Я… я вас защищать буду…
– Ну, тогда держи, защитник!
Швырнув пацану ружье, Тихомиров подошел к Егору… к мертвому окровавленному телу. Наклонился, поднял валявшийся на земле пистолет – ПМ, как у Артема… Эх, Артем, Артем…
Снова посмотрел на труп и, пересилив брезгливость, вытащил за уголок торчащую из кармана бумажку… «24.00. Партизанская, – Федор с ж, – Арт. с Агр., – Тихом. с сестр, пл. и сож…».
Странная записочка! И какая‑то мерзкая – спрашивается, зачем напротив всех упомянутых людей крестики?
Максим рассеянно обернулся к подростку:
– Который час?
– Счас… посмотрю…
Не выпуская из рук ружья, тот быстро нагнулся к трупу, ловко, за ремешок, снял часы: – Пригодятся! – Посмотрел: – Ровно полночь!
И тотчас же после его слов, прогремел взрыв. И даже не один, а несколько! Огненные столбы взметнулись сразу в пяти местах старого города, да с такой силой, что даже здесь, в отдалении, вмиг стало жарко.
– А ведь это мою усадьбу палят… Бежим!
Закусив губу, молодой человек метнулся калитке. Распахнув ее, на миг застыл, обернулся:
– Эх, Артем, Артем… Земля тебе пухом…
Оба – Тихомиров и спасенный пацан – вихрем пронеслись по Партизанской. Всю улицу, весь старый город охватила паника – пожар распространялся быстро. Люди выскакивали из домов и беспорядочно метались рядом… Нет, впрочем, не рядом – рядом было слишком жарко! Длинные языки пламени лизали заборы и крыши, жадно пожирали дома, сараюшки, бани… В пылающих хлевах жалобно мычал скот. Не успели вывести, не успели…
Не говоря ни слова, Максим метнулся в огонь, едва завидел знакомый домик – дачу Агриппины, так уж случилось, что она оказалась на его пути раньше. И что же было делать? Спасать своих и пробегать мимо?
А дом – небольшой, когда‑то такой симпатичный домик – уже был объят пламенем…
Броситься через дверь? Нет… через окно!
Максим разбежался, прыгнул… Со звоном полетели стекла… Ел глаза дым…
Черт!
Агриппина лежала на полу навзничь, разбросав в стороны руки. В левом боку ее торчала рукоять кинжала…
Да уж, постарались и здесь. Не доверяли пожару. Чтоб уж наверняка! Кстати, Федора с женой, наверное, тоже уже… Да что там Федора! Тихомиров закусил губу: он же сам и его близкие – в том же списке!
Быстрей!!!
Некогда причитать и предаваться грусти – грустить и мстить будем потом!
Расталкивая плечами мечущихся в панике людей, молодой человек бежал так, как, наверное, никогда в жизни не бегал, а сердце в груди так и стучало – не опоздать бы!
Вот и знакомый забор, ворота… сюда еще не добрался огонь, но рядом уже пылало, и пламя ревело, рвалось почти что до самого неба!
Рванув ворота, – позабыли закрыть? – Максим едва не споткнулся о валяющегося у крыльца Тарзана. Несчастный пес… кто ж его так?
– Настя!!! Олеся!!!
Тихомиров влетел в горницу… и застыл на пороге!
– Здравствуйте! – ухмыльнулся по‑хозяйски развалившийся в притащенном из дальней комнаты кресле толстомордый парень… с автоматом Калашникова в руках! – Вот уж кого не ждали… Думали, знаете ли, до вашего появления управиться. Ну, раз уж так вышло… Будьте гостем! Вон туда, в стороночку… Ну! Шагай, тля!
Он нервно указал автоматом к печке… Где уже стоял племянник, Игорь, растрепанный спросонья, с растекавшимся на правом боку огромным синяком… Ногой, видать, ударили, гады.
Паренька держал под прицелом ТТ второй – мускулистый, в черном берете, камуфляже и берцах.
Кроме этого, был еще и третий – безо всякого оружия, чуть постарше других, наверное, ровесник Максиму, – в черной кожаной куртке, этакая прилизанная гладкая гнида.
И девчонки – они тоже были здесь, а как же? – растрепанные, полуголые, тоже подняли с постелей. Настя, сестрица, в длинной ночной рубашке, Олеся в спортивных, черных с белыми полосками трусиках и синей короткой майке.
Обе женщины дрожали. Еще бы…
– Так вот, красавицы, – светски улыбнулся толстомордый. – Продолжаем начатый разговор. Значит, сейчас вы разденетесь и – медленно, со всем старанием – ублажите каждого из нас… Тогда, может быть, мы оставим в живых… вас и ваших, хм… ублюдков. Смотрите, если будете плохо стараться… – он быстро мигнул камуфляжнику, и тот, со скучающим лицом, коротко, без замаха, ударил Игорька прикладом в бок. Не в полную, конечно, силу, но вполне чувствительно. Парнишка застонал, скривился…
– Хватит! – Настя быстро стащила с себя рубашку. – Ну? Кто первый?
Поднявшись с кресла, толстомордый передал автомат прилизанной гниде и, похлопав женщину по ягодицам, гнусно ухмыльнулся:
– А ты не спеши, не спеши, милая… Сначала – молодая!
Он резко схватил Олесю за плечо, дернул бретельки маечки, обнажая грудь:
– Ну ты, сучка! А поворотись‑ка к лесу передом, а ко мне – задом! На столик, вот, обопрись, краля…
Закусив губу, девушка выполнила указанное, и толстомордый, все так же ухмыляясь, погладил ее по спине, поласкал грудь, талию, а затем медленно спустил трусики…
Прилизанный громко сглотнул слюну, да и тот, камуфляжник, уже не столь пристально наблюдал за стоящими у печки.
Тяжело дыша, толстомордый принялся расстегивать ремень…
– Слышь? А может, я пока – старую? – не выдержал гнида.
Вот гад! Нашел «старую» – Настена‑то хоть куда еще!
– А. – Похотливец нетерпеливо махнул рукой. – Давай, пользуй!
Камуфляжник ухмыльнулся…
Тихомиров посмотрел у окно, улыбнулся… и, резко развернувшись, ударил гада ногой в живот и бросился на него, выкручивая руку с пистолетом…
И в тот же момент через окно грянул выстрел: схватившись за грудь, прилизанный отлетел к печке, Настена же, опомнившись, живо схватила автомат, сразив длинной очередью толстомордого…
Хотела было и камуфляжника, но не успела, да и сложно бы было не задеть боровшегося Макса.
Сообразил Игорек, не говоря ни слова, просто взял с печки чугунную сковородку да со всего размаху треснул врага по башке!
Только звон пошел!
И тотчас же в разбитое окно полыхнуло пламя, а где‑то совсем рядом кто‑то громко и протяжно завыл.
Услышав знакомый вой, Максим потемнел лицом:
– Одевайтесь быстро, уходим!
– Угу… – разом кивнули девчонки.
Игорек быстро натянул джинсы:
– Дядя Максим, а кто там стрелял‑то?
– Кто? – Молодой человек обернулся, заметив возникшую на пороге фигурку с дробовиком. – Тебя как зовут‑то, парень?
– Женькой.
– Спасибо тебе, Женька, вовремя ты…
– Я же говорил, что вас защищать буду!

Глава 15
Добрый мир

Довольно мрачных снов, тоски и размышлений!
Все, хватит! Не могу!

Поль Верлен

Они ушли в ту же ночь, воспользовались паникой – никто за беглецами не гнался, да всем было пока все равно – и пострадавшим, и появившимся из панельных домов мародерам, и тем, кто все это устроил. Трехглазым? «Комсомольцам»? Миколу? Или – всем сразу? Или – тем, кто за ними стоял?
Шли всю ночь, вернее, ее остаток – и весь день, только вечером за перелеском показалась Калиновка.
– Значит, так, – остановившись на небольшой полянке, инструктировал своих спутников Макс. – Парни, вас здесь никто не знает. Пойдете сейчас в крайнюю избу… во‑он в ту, где из трубы дым, видите?
– Ага, видим.
– Постарайтесь проскочить незаметно, но… Если вдруг кто спросит, вы к Марине, погостить. Братцы двоюродные, кузены то есть. Пришли из города – из микрорайона… Пожар видели – зарево, его далеко видать, но ничего не слышали, поскольку отправились в путь рано, еще затемно.
– Понятно, – улыбнувшись, кивнул Игорек. – Да мы и не попадемся, верно, Женька?
– Ага…
– Ага, – скривившись, передразнил Тихомиров. – Ну и рожи у вас обоих! Ох и подозрительные же!
– Да ничего подозрительного. – Олеся взлохматила Женьке волосы. – Пацаны как пацаны, подумаешь, с синяками, эка невидаль!
– Макс, – поправив на плече торбу, вздохнула Настя. – А нас тут точно примут?
– Примут, примут, уж в этом не сомневайся!
– Все равно. Неудобно как‑то… Будто у них своих лишних ртов нет.
– Ничего, сейчас сезон – лишними уж точно не будем!
Максим хотел сказать: «Не будете» – сестру и мальчишек в Калиновке можно было оставлять без собой опаски, а вот что касается его самого и Олеси… Пересидеть, осмотреться, а дальше уж думать – не вечно же в Маринкиной избе прятаться? Тихомиров хорошо помнил о возможных соглядатаях Микола – о том же Мишке Хмыреныше, скажем…
Интересно, как тут Петрович? Все скрывается или уже ушел в город? Нет, был бы в городе – уж всяко заскочил бы. Если не схватили, если…
А надежных людей в Калиновке много – та же Марина, Лешка, Петренко, рыжий бугай Жека. А еще – биолог Валентина с Димкой, фельдшер…
– Ну, в путь, парни! Ни пуха! – напутствовал пацанов Макс.
Те улыбнулись:
– К черту.
Переглянулись и исчезли в кустах, побежали по узенькой тропке. Тихомиров не удержался, хмыкнул:
– Красавцы!
И тут же тяжко вздохнул: вспомнил Артема, Агриппину… Жаль, что все так… Жаль.
– Ничего. – Олеся подошла ближе, положила руку на плечо. – Все переживем, Максимушка… все…
Макс снова вздохнул – ох как ему надоело убегать, прятаться! А куда деваться‑то? Коли у всякой погани нынче сила! Да и не о себе, в конце концов, заботился – об Олесе, Насте, Игорьке, об этом вот приблудившемся Женьке даже.
– Красивые какие места… – Настя посмотрела вдаль, на скрытую желтоватым туманом излучину реки, на березовую рощицу, орешник, на сосновый лес, маячивший синей полосой где‑то на горизонте. – Луга какие, травы… цветов сколько. Только вот небушка синего нет! Все эта мгла проклятая. Ой, и когда же все это кончится‑то, а? Знаете, мне уже кажется, что никогда. Что все вот так и останется – туман этот, кокон, сволочи разные. Почему у них вся власть‑то?
– Потому что всякой сволочи обычно куда меньше, чем нормальных, хороших людей, – неожиданно отозвалась Олеся. – Им и объединиться легче. А обычные люди… они разобщены слишком. Каждый сам по себе… Наверное, где‑нибудь на Кавказе, хоть в той же Чечне, подобного бы не случилось – ну, был бы туман, кокон, но был бы и порядок, жили бы просто все по своим адатам. А у нас… – Девушка с грустью махнула рукой и замолчала.
Тихомиров поправил изрядно натеревший плечо автомат, хоть и не было патронов – Настя расстреляла все, – но выбрасывать столь полезную по нынешним временам штуковину было бы как‑то не по‑хозяйски, мало ли, пригодится еще? Вот и тащил молодой человек лишние килограммы – по лесам, по лугам, по болотам…
Где‑то на лугу, рядом, вдруг всполошились птицы. Порхали себе, порхали и вдруг на тебе – тревожно защебетав, разом взмыли в небо.
Максим живо сдернул Калашников – патронов нет, так хоть вид…
– Дядя Максим! Мама!
– Тьфу ты, господи… Игорек! Ты что так быстро?
– Так мы Марину у леса встретили – с охоты шла. С луком! Со стрелами такими странными. Сама к нам подошла: кто такие да к кому? – подросток шмыгнул носом. – Ну, мы и сказали, как договаривались.
– Молодцы, – одобрительно кивнул Максим. – А Женька где?
– С Мариной этой пошел… Она двух рябчиков подстрелила, жирных, еле несла.
– Так‑так… – Тихомиров пригладил волосы. – А Лешка, видимо, на рыбалке или на хозяйстве оставлен.
– Да, Марина и сказала: как стемнеет, она за нами Лешку пришлет.
– Что ж, – улыбнулась Настя. – Будем ждать, уже недолго осталось.
Стемнело быстро, наверное, потому, что стал накрапывать дождик.
Олеся пристально посмотрела в небо:
– А Лешка‑то нас тут отыщет?
– Ой! – спохватился Игорь. – Он к старому колодцу придет, я знаю где – рядом, во‑он за той осиной.
И как раз за осиной показалась размытая туманом фигурка. Послышался тихий свист.
– Лешка! – высунулся из‑за кустов Тихомиров. – Ты что ли?
– Я. Идемте.

* * *

Марина встретила их приветливо, славно. Пришли Петренко с бугаем Жекой и, чуть погодя, Василиса и фельдшер Брузенков – высокий седой старик с чеховской бородкой клинышком. Инженер Григорий Петрович, как выяснилось, еще третьего дня отправился в город и пока вестей о себе не подавал.
– Не заходил он к вам‑то? – поинтересовался Петренко.
Тихомиров покачал головой:
– Нет, Иван Лукич, не заходил.
Поговорили и о дальней ферме. Покурив на улице с мужиками, Максим рассказал им о нападении трехглазых да и вообще о том, что тогда приключилось. Петренко с Жекой только головами качали да удивленно хэкали – ну надо же, вот ведь как, оказывается, бывает!
Вообще‑то незваным гостям обрадовались – начинался летний рабочий сезон, из тех, когда день год кормит, – и любые руки лишними в хозяйстве не были. Петренко сразу же предложил пожить у него Насте с Игорьком, он давно уже разыскивал в городе сестру и племянницу, о чем многие в деревне хорошо знали. Теперь мог сказать, что нашел.
– Хозяйство у меня большое, – улыбался сквозь очки Иван Лукич. – Огород, сад, ягоды… Поливать все надо, пропалывать, а у меня уже силы не те.
– Ничего, – улыбалась Настена. – Справимся. Мы к крестьянскому труду привычные, сами, считайте, что в деревне жили, в своем‑то дому… Ох… – Женщина вдруг скорбно поджала губы, нахмурилась. – Сгорел ведь теперь дом‑то, вот ведь беда какая!
– Зато у меня дом просторный, – утешал старик. – Тебе, Настя, отдельную комнату выделю, а сынишка твой и в горнице поспит, верно?
– Посплю, конечно… А летом и на улице могу, на веранде…
– Ну, вот и славненько.
Женьку Марина решила оставить у себя – тоже огородик имелся, да и парень был проворный, такого можно и к охоте, и к рыбалке приспособить – о том уже Лешка договаривался, спрашивал, умеет ли Женька крючки да вирши ставить.
– Ну и вам местечко найдем, – обнадежил Макса с Олесей Петренко. – Валентина говорит: на старой биостанции можно пока поселиться. Так, Валентина?
– Так. – Женщина кивнула. – Место там отдаленное, глухое, можно сказать – дикое. Овраги кругом, болотины, буераки – чужих глаз нету. Я еще в прошлый раз хотела вам предложить, да зимой там жить невозможно – печку какие‑то упыри давно на кирпичи разобрали. Ну, теперь‑то до зимы далеко – может, и сладите печку.
Максим благодарно кивнул:
– Может, и сладим.

* * *

Валентина не врала: старая биостанция – покосившееся от времени здание, когда‑то выкрашенное темно‑бордовой краской, – располагалась километрах в трех от деревни, на опушке леса, за оврагами и орешником. Сразу же за домом начинались болота, а чуть левее протекала река, точнее сказать, ручей шагов в десять шириной, говорят, рыбное место.
– Посмотрим, какое рыбное… Завтра вечерком к Марине зайду, попрошу крючков, лески…
– Макс, может, огородик разведем? Землицы‑то здесь много. Ты бы вскопал, я бы прополола…
– Ага, огородик, – усмехнулся Максим. – Петренко что сказал? Не высовываться! Тихо сидеть, будто и нету нас здесь вовсе.
– Ну, всю жизнь прятаться‑то не будешь.
– Всю жизнь – нет, – присев рядом с любимой на покосившуюся от времени лавочку, согласился молодой человек. – А вот это лето, похоже, придется. Так что огородик пока не для нас, а вот рыбалка, ягоды, грибы – это дело.
– Так грибам рано еще.
– Зато рыбы, говорят, много. Да и морошка должна скоро пойти, черника. Наберем, бражку поставим… Закатим пир на весь мир, верно, милая?
– Все бы тебе пировать…
В последнее время какой‑то раздраженной стала Олеся, нервной.

* * *

Снаружи новые жильцы в целях конспирации оставили пока все, как есть, а вот в самом доме, внутри, навели более‑менее сносный порядок. Из двух старых оттоманок соорудили одну, притащили в ту же комнату конторский стол, небольшой, с выбитыми стеклами, шкаф, стулья. Получилось вполне даже ничего, уютно.
Так и зажили. Питались в основном ухой – рыбы в ручье и в самом деле водилось немерено, даже Олеся на удочку ловить пристрастилась. Доброхот Петренко прислал через пару деньков Игорька с небольшим бочонком солонины и пресными лепешками – вот им обрадовались, по хлебу все же скучали.
– Как вы там, Игорь, справляетесь?
– Да ничего… Приятно даже.
– Друзей деревенских еще не завел?
– Нет пока. – Подросток поджал плечами. – Я больше с Женькой, да с Лешкой, да с Димкой тусуюсь – они каждый вечер заходят… или я к ним.
– Про хмыря местного помнишь? – негромко предупредил Максим.
– Про Мишку Хмыреныша? Помню. Подкатывал уже… В компьютер играть звал. – Игорек ухмыльнулся.
– У него что, электричество есть?
– Не, ноутбук с аккумулятором мощным. Только Интернета все равно нет, а так просто играть неинтересно. – Мальчишка взъерошил затылок. – Знаешь, дядя Максим, он все, как ты и говорил, расспрашивал: кто такие да откуда? Я, как Лукич научил, ответил.
– Молодец, – похвалил молодой человек. – Только смотри – все время держи ушки на макушке.
– А я и держу… А как же!

* * *

Вечерами молодые люди частенько болтали друг с другом – наконец‑то они были одни, да и времени появилось достаточно, вот и обсуждали все, невольными свидетелями чего оказались. И в первую очередь – невероятные перемещения в прошлое. Много здесь было вопросов, ответов на которые покуда не имелось, да и вряд ли они могли появиться, эти ответы. Почему именно середина семидесятых? Почему только кое‑кто в том времени может видеть пришельцев, да и то лишь когда те наденут на себя местную одежду… или, скажем, очки? Почему там невозможно ни есть, ни пить? Что знают о возможности проникновения – цветиках‑семицветиках – трехглазые? Или они оказались в тех временах случайно, в пылу погони? Тихомирову почему‑то именно так и думалось.
И все это были вопросы без ответа… так, языки почесать только.
– Черт! – как‑то уже под вечер встрепенулся Максим. – Крючки‑то забыл проверить!
– А где ты их поставил‑то?
– Да на ручье… чуть ниже, с километр пройти…
– Так утром проверишь.
– Думаю, как бы утром кто чужой наш улов не снял – в деревне, знаешь, ухарей хватит.
Вскочив с оттоманки, Тихомиров живо натянул джинсы:
– Я быстро!
– Подожди… Я с тобой прогуляюсь. Погода загляденье!
Действительно, вечер стоял на удивление светлый и тихий – солнце еще не зашло, и сквозь золотисто‑желтую вуаль проглядывал яркий сверкающий мячик. Ветра не было, деревья вокруг – липы, березы, ивы – стояли умиротворенно‑задумчивые, спокойные. Где‑то в ближних кусточках вдруг засвистала малиновка, ей тут же отозвался жаворонок, потом в лесу закуковала кукушка, застучал по стволу дятел.
Оставив любимую на склоне, у малиновых зарослей, Максим закатал джинсы и, взяв прихваченную корзинку, босиком спустился к ручью…
– Ай… холодно, однако!
– Рыба‑то есть?
– Спрашиваешь! – Тихомиров показал полную окуней корзину.
– Ха, окунье одно, – скривилась в притворной брезгливости девушка.
– Да не только… Ты вот глаза закрой, покажу…
Олеся прижалась спиной к стволу березы, облизала губы:
– Ну… закрыла…
Осторожно поставив корзину с уловом, молодой человек неслышно подкрался ближе и быстро расстегнул пуговицу на Олесиной рубашке, погладил девушку по животику, поцеловал в грудь…
– Это что, и есть твой улов?
– Не только…
Полетели в стороны джинсы, и вот уже влюбленные повалились в траву, мягкую и высокую, пахнущую сладким клевером и мятой…
А когда вернулись домой, калитка оказалась распахнутой.
– Кто‑то приходил… – пожал плечами Максим. – Но я ее закрывал, точно…
Он осторожно отворил дверь, проскользнул в комнату…
Никого!
Напрасные страхи…
– Ну и ну! – покачала головой Олеся. – На ровном месте ему кто‑то мерещится.
– Знаешь что, ма шери… – Тихомиров нервно поежился. – У меня почему‑то такое чувство, будто за нами кто‑то следит.
– Вечно тебе все кажется! Смотри, стемнело уже совсем… кто тут нас увидит‑то?
И в самом деле, стемнело. Мало того, в небе вдруг громыхнул гром!
– Ну вот… грозы только не хватало. Вовремя мы с тобой крючки сняли!
И снова гром… И сверкнула молния…
Как‑то уж очень ярко, словно вспышка фотоаппарата.

* * *

История со вспышкой почему‑то не давала покоя Максу дня три. За это время он успел несколько раз прогуляться к Светлому озеру, к неприметной полянке с цветиками‑семицветиками, которую летом отыскать да и просто заметить было куда труднее, нежели зимой. Одно помогало – рядом с поляной росла старая береза с вырезанной в какие‑то незапамятные времена классической надписью – «Витя + Маша = Любовь». У этой березы, в растущих рядом кустах, Тихомиров устроил схрон: натаскал туда лепешек, консервов, которыми щедро снабдил его Петренко, с десяток пластиковых бутылок для воды – озеро было рядом. В общем, приготовил убежище, в котором можно было бы в случае чего отсидеться. Не под березой, конечно же, а там, куда выводила полянка, цветики‑семицветики – в зазеркалье. Запасец, конечно, накопился отнюдь не изрядный, но дня на три хватило бы, а потом… потом можно было бы просто осторожно наведаться на ту же полянку, проникнуть обратно в свой мир, набрать воды из озера… Эх, побольше бы консервов да супа в пакетиках – совсем бы идеальное убежище вышло! Тем более Максим, здраво рассудив, все же склонялся к мысли, что трехглазые оказались в зазеркалье случайно.
Впрочем, пока все было тихо… Однако на исходе третьего дня с той самой ночной грозы, уже ближе к вечеру, на станцию заявился Игорь.
– Уходить вам надо. – Отдышавшись, он вытер выступивший на лбу пот. – Димка прибегал, сказал: кто‑то из пацанов всех чужаков фотографирует!
У Макса все екнуло – ну вот оно! Не зря схрон готовил.
– Камеру цифровую Мишка Хмыреныш дал, а сам в город отправился, завтра к обеду обещался прийти.
– Та‑а‑ак…
– Можно, конечно, камеру у пацана того отобрать или стереть все, но… Иван Лукич говорит: мало ли, не один такой фотоаппаратик имеется?
– Все правильно. – Тихомиров кивнул и замолк, размышляя – а кто его может узнать? О трехглазых тут речь не шла, кто‑то из людей… Микол? Жердяй? Кто‑то еще из той шайки? Вполне, вполне, они ведь не только его, они и Олесю прекрасно знают. К тому же у Хмыреныша этого наверняка снимки беглецов есть – для сравнения. Значит, дожидаться нечего…
– Иван Лукич с Жекой чуть позже придут. Сказали – покумекают.
Максим невесело хохотнул:
– Да я уж и сам покумекал. Ты вот что – беги‑ка сейчас обратно, спроси, если Лукич чем из еды помочь может… ну, которая долго хранится – консервы, там, и прочее, то… если не жаль, пусть захватит что‑нибудь.
– Хорошо, – напившись из принесенной Олесей чашки воды, серьезно кивнул подросток. – Скажу.
Идея Максима особого доверия у Петренко и Жеки не вызвала – ну не воспринимали они всерьез рассказы о зазеркалье, даже над Петровичем посмеивались, мол, показалось все. Однако консервов и пакетных супов принесли, а про полянку у Светлого, про березу старую обещали рассказать Марине с Лешкой.
– Они на охоту частенько ходят, подозрений не вызовут. Заодно и вам чего подкинут, свежатинки… ну, и новости сообщат – запиской или при встрече.
А вот это было здорово – постоянная связь! Максим улыбнулся и от всей души поблагодарил:
– Спасибо! Не знаю, что бы без вас делали.
– После спасибо скажешь, – поправив очки, отмахнулся Иван Лукич. – Когда срастется все.

* * *

Макс и Олеся отправились в путь, как только гости ушли. Заблудиться не опасались – ночи стояли светлые да и дорогу знали. Шли, конечно, не медленно, но и не сказать, чтоб особо быстро, не торопились, надоело бегать. Уж если скрываться, то вот так, заранее все тщательно подготовив.
Луны и звезд, конечно же, не было – над головами светился желтый туман, освещая дорогу, замерший в таинственной тиши лес, показавшееся впереди шоссе.
– Придем скоро, – улыбнулся Максим. – Не устала?
– Да нет. Мы ж, слава богу, не торопимся. Как будто на прогулку вышли.
– Да уж. Как будто…
Миновав шоссе, пошли по лесной дорожке, потом свернули на тропу, к озеру…
– А вот и наша береза!
Решив пока не трогать спрятанные в схроне продукты, – хватало и тех, что были взяты с собой, – Тихомиров набрал в озере водички, сунул бутылки в рюкзак и, взяв Олесю за руку, повел на поляну:
– А вот и они, родные наши цветики‑семицветики.
– Макс, а куда мы идем‑то?
– Да никуда. Просто идем… вот по этой тропке.
– А как мы узнаем, что…
– А посмотри‑ка! Во‑он туда, за деревья… Видишь?
– А что я там должна… Ой!!!
За деревьями, над озером, разгоняя молочный утренний туман, медленно и величаво вставало желтое солнце.
– Солнышко! И небо какое… голубое‑голубое…
– Ну, вот – пришли. Сейчас вот потихоньку…
Оп!
Тихомиров осекся, увидев расставленные на полянке правильные ряды палаток. Брезентовые, военного образца, они маячили у тропы, словно мрачные часовые. Впрочем, были и обычные часовые, живые – двое молодых парей в шортах цвета хаки и таких же рубашках, сидя на корточках, лениво помешивали в догоравшем костре угли, время от времени бросая взгляды на спокойную гладь озера.
– Ой… – Олеся зябко поежилась. – Как они на меня смотрят… неприятно как‑то.
– Они никак не могут на тебя смотреть, милая, – улыбнулся Макс. – Забыла? Здесь никто нас не увидит и не услышит, если мы сами того не захотим! Ну, смотри же!
Молодой человек с размаху ударил кулаком дерево… и едва не упал, легко пронзив ствол насквозь.
– Так что мы можем с тобой и любовью заняться… хотя бы в самом людном месте!
– Да ну тебя! – Девушка рассерженно фыркнула. – И все же мне кажется, что они на нас смотрят. Вот чувствую я на себе взгляды – и все тут.
– Экая ты у меня мнительная! Ладно, пошли скорее в деревню.
– Пошли…
Они зашагали прямо мимо сидевших у костра парней, полные надежд и задумок. Дул легкий ветерок, поднимающееся над лесом солнышко быстро набирало жаркую летнюю силу, над углями костерка стелился дым…
Проходя мимо парней, – они, конечно, не видели беглецов, смотрели куда‑то в сторону, – Максим оглянулся… И увидел, как шедшая чуть позади Олеся вдруг споткнулась и едва не полетела в костер…
Тут же вскочившие на ноги парни подхватили ее на руки…
– Макси‑и‑им! – удивленно воскликнула девушка. – А он мне подножку подставил!
– Да не может он тебе…
В руках одного из парней вдруг сверкнул нож, упершийся Олесе в горло! Девушка закричала, дернулась…
А из палаток уже выбегали люди – все, как на подбор, рослые молодые парни.
Один из них наставил на Тихомирова автомат и криво улыбнулся:
– Добро пожаловать в добрый мир! А ну, руки в гору!

Глава 16
Встречи

Желаю нынче я, чтоб ликом светозарным
Во мрак моей ночи мне ясность пролилась…

Поль Верлен

– Работайте, работайте, свиньи! Не ленитесь! – Взмахнув бичом, звероподобный надсмотрщик проворно хлестнул по спине толкающего тачку парня. – А ну, быстрей!
Застонав, несчастный дернулся и, закрывая от плетки голову, выпустил из рук тачку… Та перевернулась, песок высыпался…
Надсмотрщик совсем озверел, обрушив на парня целый ряд ударов:
– Получай, бездельник! Получай! Получай! Получай!
Тихомиров поспешно опустил голову и быстро покатил тачку к отвалу. Еще неделю назад он бы точно, наплевав на все, вступился бы, но… но за эти две недели всю охоту к подобным действиям быстро выбили из головы – система оказалась отлаженной.
Наполовину выкопанный котлован – под фундамент будущей станции – был полон песка и камней: все это необходимо было выгрести, вывести, аккуратно высыпав по краям огромной ямы, чтоб затем, по мере надобности, добавлять в цемент. Таким вот рабским способом и строили. Бульдозеры и экскаваторы не работали по причине отсутствия топлива, имелся, правда, электрический козловый кран, но тот копать не мог – лишь поднимал тяжеленные бетонные блоки.
Обед… Когда же будет обед?
Не обращая внимания на застилавший глаза пот, Тихомиров тупо толкал тачку по положенным по дну котлована доскам. Самое трудное было – закатить ее наверх, на край ямы. Высыпать под строгим взглядом учетчика и, на ходу отдыхая, быстро спуститься вниз – за очередной порцией песка и гравия. Сколько таких рейсов он делал в сутки, Максим давно уже не считал – тяжелая отупляющая работа отнимала все силы, в том числе и силы разума. А не работать было нельзя – за отказ одного казнили каждого пятого из отряда, прямо при всех отдавая на растерзания трехглазым. Эти монстры исполняли обязанности охраны, ходили с копьями в руках, рычали, плотоядно поглядывая на работников… на рабов – этих изможденных, потерявших всякое человеческое достоинство и веру людей вернее было бы именовать именно так.
Максим с каждым днем чувствовал, как, постепенно опускаясь, превращается в животное. Правда, из последних сил заставлял себя держаться – умывался по утрам, вечером же, перед отбоем, чтобы окончательно не отупеть, вспоминал французские фразы… Мысленно, про себя, чтобы, не дай бог, не услышал надсмотрщик.
Чу!!!
Звон! Господи, кажется, звон… Да не кажется – точно! Кто‑то из учетчиков, взглянув на часы, ударил ломом в подвешенный рельс.
– Строиться на обед, твари!
Осторожно поставив тачку – повезло, как раз сейчас он был наверху, у отвала, – Тихомиров поспешно стал в быстро образовавшуюся шеренгу.
– По порядку… рассчитайсь! – взмахнув хлыстом, рявкнула какая‑то гнусная морда в сером плаще.
– Первый, второй… двадцать пятый…
– На ле‑во! Шагом марш!
Хорошо еще песни не заставляли петь, сволочи!

* * *

Не в ногу, конечно, но довольно организованно отряд зашел под навес, в столовую, расселся по команде за столами…
– Бачковые – встать! Приступить к раздаче пищи!
Здесь кричали все. Надсмотрщики, охранники, десятники, повара. Кричали, чтоб не давать размышлять, чтоб унизить…
– Закончили прием пищи!
Тихомиров уже с неделю как успевал все доесть, а раньше‑то опаздывал, выходил из‑за стола голодным, хотя, казалось бы, что тут есть‑то? Миска дурно пахнущей кислой капусты пополам с горохом и картофельной шелухой. И все же это была еда.
Наскоро перекусив, рабы вновь приступили к труду. Песок – тачка – отвал, песок – тачка – отвал, песок – тачка… И так с утра до вечера, каждый божий день.
– Поторапливайтесь, поторапливайтесь, твари! Ишь разленились. Здесь вам не Куршавель!
Надсмотрщики были набраны почти сплошь из люмпенов или людей крайне левых взглядов, пусть даже неосознаваемых как левые и, уж тем паче, несформулированных. Однако все эти люди, в старые добрые времена предпочитавшие сидеть на пособии по безработице (как они говорили, «стоять на бирже») и выпрашивать у государства подачки, утробно ненавидели всех более‑менее успешных людей… Теперь настало их время! Ох и куражились…
Тихомиров уже начал потихоньку привыкать, уже и руки, и спина меньше болели, и норму кое‑как выполнял, за что и получал меньше ударов – били здесь всех, всегда и по любому поводу.
И вот уже снова долгожданный звон. Последняя тачка – на этот раз Максим оказался внизу, пришлось поторопиться.
Ужин. Скудный – какая‑то сильно подгоревшая каша… пшенка что ли…
Барак… точнее сказать, бывший склад, именно отсюда Тихомиров некогда вызволял Петровича… грубо сколоченные из неструганых досок нары. Все правильно – не Куршевель здесь и даже не Турция.
Растянувшись на нарах, молодой человек изо всех сил старался не смежить глаза, повторяя:
– Je suis, tu es, il, elle est, nous sommes…
– Слышь, чего ты там шепчешь‑то? Молишься что ли?
Максим повернул голову, встретившись взглядом с молодым изможденным парнем с узким лицом. Кажется, новенький. Потому еще и разговаривает.
– Я тоже много молитв знаю. Раньше в молитвенный дом ходил, к баптистам… потом, правда, разонравилось…
Тихомиров молчал. И не потому, что неохота было говорить, – парень вполне мог оказаться подсадной уткой, бывали случаи… Впрочем, этот быстро отстал, отвернулся. Зашелестел чем‑то… Неужели газету пронес? Или даже книгу?
Точно – книга. Маленькая такая брошюрка – оглянувшись, парень поспешно спрятал ее в карман. Ну конечно, в бараке сейчас читать не будешь – темно.
Интересно, как он ее пронес? Или уже здесь подобрал, на стройке? Какое‑нибудь никому не нужное руководство по технике безопасности труда.
А парень уже шептал что‑то, тихо‑тихо. Но Тихомиров услышал…

Les hauts talons luttaient avec les longues jupes,
En sorte que, selon le terrain et le vent,
Parfois luisaient des bas de jambs, trop souvent
Interceptes! – et nous aimions ce jeu de dupes, –

тихим шепотом нараспев читал парень.
Поль Верлен!
Максим улыбнулся – эти стихи они когда то учили в обществе дружбы.

Их юбки длинные боролись с каблуками,
А нам дорогою сам ветер помогал:
Мы ножки девочек буравили глазами,
Нам страшно нравился дурной игры накал, –

тут же перевел незнакомец. И, чуть помолчав, спросил:
– Вы меня не помните, Максим Андреевич?
Тихомиров вздрогнул:
– Нет.
– А я вас – очень хорошо. Вы еще в совете общества были, ну, русско‑французского. А я приходил… от пятой школы. Как раз тогда в десятом учился. Юрий меня зовут.
Максим покачал головой – кажется, он вспомнил этого юношу. Такая вот неожиданная вышла встреча. Впрочем, почему ж неожиданная? Город‑то маленький, и странно, что здесь, в этом гнусном мини‑гулаге, Тихомиров не видел знакомых. Может, потому и не видел, что не хотел смотреть?
– Глафиру Матвеевну помните? Библиотекаря?
– Помню… Она, кстати, где?
– Где‑то в деревне, у родственников, кажется, Софья Евграфовна ее пригласила… говорят, так вдвоем там и живут.
– Кто говорит?
– Говорят…
– А вы как сюда попали? И что у вас за книжка?
– Меня просто схватили, как многих здесь. Как вас. А книжка – Верлен. Почему‑то забыли обыскать. Вот, сохранил. Не посоветуете, куда спрятать? Не хотелось бы, чтоб отобрали.
Макс ухмыльнулся:
– Подумаем. Ты наизусть, что ли, шпаришь?
– Да нет… Здесь вон, в щелочку, свет. Ой… что‑то живот схватило… – Парнишка вдруг скрючился.
– Ничего удивительного, после такой‑то пищи, – шепнул Максим. – Вы попроситесь в сортир. Только тихо – спят все.
– А пустят?
– Куда денутся.
– Хорошо… сил уж нет терпеть.
Парень спрыгнул с нар и неожиданно протянул Тихомирову книжку:
– Подержите пока…
И тихонько пробрался к двери, постучал, стараясь не разбудить спящих, что‑то зашептал. Послышался скрип… Луч висящего над входом в склад фонаря на миг упал на пол… И снова тьма…
И опять скрип… И чья‑то тень. Вернулся Юрий? Что‑то быстро…
И вдруг – яркий лучи фонарей – по глазам!
– Этот?
– Да, он… Посмотрите внимательней.
Юрий!
Именно он стоял сейчас вместе с надсмотрщиками, стоял и ухмылялся.
Вот уже сильные руки сдернули Макса с нар, скрутили, выволокли на двор, не забыв прихватить книжку…
– Эта, что ль, хрень?
– Да‑да, она…
Эх, Юра, Юра… Иудой тебе надо зваться!
– Да тут не по‑нашему!
– Это французский поэт Поль Верлен.
– Поэт? Или ты! Этот черт, значит, антиллегент?! Умней всех быть хочет? Ну, тля!
Гнусный глухой хохот. И удар… По почкам…
– Спасибо тебе, Юра!
– Не за что, Максим Андреевич! Просто я очень хочу жить… А здесь, в котловане, сдох бы. Теперь‑то нет – обещали перевести в цеха. Так что не обижайтесь, Максим Андреевич, – ничего личного. Не вам бы – так кому другому подбросил. Но сподручнее получилось – вам.
– Ладно, хватит болтать! Обоих пока в карцеры!
– Господи… А меня‑то за что?!
– Утром управляющий разберется, а мы люди маленькие.
И Макса, и незадачливого провокатора Юру, выкрутив руки, потащили к дальнему складу – там располагались небольшие чуланы‑карцеры.
– Спокойной ночки, хренцузы!
Хлопок двери. Щеколда. Каменный холодный мешок.
Да тут и не ляжешь, не вытянешь ноги…
Вот гад – подставил!
Тихомиров уселся на пол и привалился спиной к стене.

* * *

Нет, Максима больше не били, вообще не сказали и грубого слова. Просто утром сотник объявил приговор: в молодежку!
Узник поник головой. Он прекрасно знал, что это такое – это была смерть!
Молодежкой называли отдельный отряд, состоящий из подростков от пятнадцати до двадцати. Самый злобный возраст. Впрочем, дети все злые. Если б не воспитание, малыши не творили бы зла лишь в силу своей физической немощи, а не по каким‑то нравственным принципам. Дети вовсе не безвинны, беспомощны – да! Их склонность к злу уравновешивает или даже совсем сводит на нет воспитание, социум. И чем больше воспитание, тем больше нравственности, морали, добра. Все это – от Бога, природные же задатки – от Дьявола. Оставьте любой детский коллектив на необитаемом острове, без взрослых – и вы увидите, что будет. Ничего хорошего. Подростки – те же дети, только лишь слегка подросшие, в основном в физическом плане. Что в них вложишь, то и получишь… В социальном смысле еще дети, они еще не способны ощутить, представить чужую боль, неважно какую, физическую или моральную, а потому – жестоки. И любят, очень любят иерархию, свое место в стае, внешние знаки отличия, показывающие это место, все эти кантики, рантики, звездочки – казалось бы, чушь собачья, а для подростка значит очень многое, куда больше, чем порядочность, доброта, совесть. Идеальные солдаты! Жестокие, податливые, словно воск… потому‑то господа военные так не склонны поднимать призывной возраст. Управлять на все готовыми подростками куда проще и выгодней, нежели взрослыми, состоявшимися людьми. Впрочем, последних тоже можно низвести до подросткового уровня… и не только в Гулаге. Посредством глянцево‑гламурного оболванивания получится ничуть не хуже – все эти блестящие машинки, модные дорогие трусишки, пиджачки со стразами, секс… В результате вылупляется на свет Божий этакое инфантильное чудище, озабоченное лишь «личным успехом», а по сути – придаток к собственному желудку и гениталиям. Тем лишь, что «круто», что «модно», – как ему, дурачку, внушили – он и будет заниматься по жизни. Нет, конечно, никто не спорит, неплохо ездить не хорошей машине, да и в лохмотьях тоже не стоит ходить, но, как говорил Остап Бендер, «не делайте из еды культа». Хорошая красивая машина – вещь замечательная! Все ваши хвастливые разговоры о ней – полная инфантильная чушь!
А ведь есть еще и целые нации‑подростки! Не будем говорить – кто… Особенно о жизни своей не задумывающиеся, живущие одним днем – сейчас хорошо, и ладно, привыкшие не зарабатывать, а «получать», рассуждающие: «А все равно мы тут ничего не изменим». Господи, как же здорово такими управлять!

* * *

В общем, молодежка – это была смерть. Изначально, конечно, в этом подростковом отряде имелся какой‑то смысл – назначили и выдрессировали главных, их помощников, внедрили стукачей, ну а потом предоставили молодежи вариться в собственном соку. Требовали только соблюдения норм выработки, во внутренние дела не лезли… И оттого стало так жутко, что… В общем, совестливые, добрые, слабые там долго не выживали. А уж что касается присланных «на исправление» взрослых, какими бы крутыми они ни казались, – это особая песня! Мало кто продержался больше пары недель.
«Повоспитывать», «замочить» мужиков – вот славно‑то! Ну как тут не поглумиться? Тем более, с полного одобрения и даже при поддержке хозяев!

* * *

Заложив руки за спину, Тихомиров уныло шагал за надсмотрщиком к соседнему, «молодежному» складу. То есть это только со стороны так казалось, что уныло – на самом‑то деле Максим не просто опустил голову: прятал глаза – думал.
Что больше всего ценится в неформальных подростковых компаниях, кроме верности клану и готовности, не рассуждая, эту верность выказывать и укреплять? Правильно – сила и наглость!
Вот таким – сильным и наглым – Тихомиров и собирался сейчас быть. По крайней мере – какое‑то время.
Пока то, пока се – молодежный отряд уже отправился на работу, в бараке – складе – «шуршал» только дневальный…
Вот с него‑то Максим и начал! Почти по канонам классического советского фильма.
Сразу, с ходу, бросив куртку на лучшие – у окна – нары, пнул истово натиравшего тряпкой пол паренька:
– Ты кто?
– Я‑то? Дневальный…
– Вижу, что дневальный… В морду хочешь?
Парень округлил глаза:
– За что, дяденька?
– Было бы за что – вообще б убил, – грозно ухмыльнулся Тихомиров. – Брось тряпку!
Дневальный поспешно выполнил требуемое и угодливо изогнулся: чего, мол, изволите? Не такой уж он и был юный, явно не меньше семнадцати, но задерганный, точней говоря, затюканный, забитый. Бегающий, затравленный взгляд, бритая наголо голова на тонкой шее, смешные оттопыренные уши.
– Садись! – Максим кивнул на соседние нары. – Рассказывай.
Парнишка развел руками:
– Про что рассказывать‑то, дяденька?
– Про все! Вернее, про всех. Ну? Кто у вас тут самый главный?
– Главный… это… Мафон. Он зарезать кого хошь может.
– Так‑так. – Заложив руки за голову, Тихомиров с видом бывалого зэка развалился на нарах. – Зарезать, говоришь… Ну, зарезать и я кого хочешь могу – не веришь? Еще кто, кроме Мафона этого, в главных?
– Стрига с Баксом еще мазу держат. Но они при Мафоне. Правда, не в шестерках, шестерить есть кому.
– Так. Еще?
– Еще десятники, ну, звеньевые, но они особо на рожон не прут. Мафон, кстати, тоже… Это Стрига с Баксом отмороженные, а все остальные так, погулять вышли.
– Понятненько… Кто из взрослых блатных за порядком смотрит?
– Да никто. Сами по себе мы.
– Ясно… Этот ваш главный… Мафон, он что, тоже на работах?
– Да, мы все работаем, – ухмыльнулся дневальный. – Не зона, отдыхать никому не дают. Правда, у Мафона работа не то что у нас – тачки‑то не таскает, при кухне грузчиком трудится. Они все здесь – при кухне.
– Понятно… Мафон, значит, тут у вас самый умный?
Собеседник неожиданно рассмеялся:
– Скажете тоже – умный! Но хитрющий – точно!
– Ладно, – пробормотал про себя Макс. – Посмотрим, какой он хитрющий…

* * *

Прохлаждаться до вечера ему, конечно, не дали – едва Тихомиров завалился поспать, как прибежал запыхавшийся мальчишка… Точнее, не совсем так – Максим, когда увидал в окошко, что кто‑то бежит, тогда и завалился.
– Кто тут новенький?
Молодой человек даже ухом не повел и, уж тем более, не открыл глаз.
– Эй… – Посыльный ткнул его в бок. – А ну‑ка, вставай, дядя!
Вместо ответа Макс с ходу залепил ему кулаком в лоб. Старался бить не сильно, – мальчишка‑то чем виноват? – но вполне чувствительно.
– У‑у‑у… – Полетев на пол, посланец плаксиво скривился. – Вот я Стриге пожалуюсь…
– Жалуйся хоть отцу Аврааму! – вставая, грозно насупился молодой человек. – Я тебе, шпендель, не дядька, а Максим Андреевич, усек? Ну?!
Макс так рявкнул, что пацан аж пригнулся, и казалось, вот‑вот бросится бежать. Даже дневальный бросил на время тряпку и с любопытством следил за развитием событий.
– Понял, спрашиваю? – Тихомиров грозно занес кулак, а парень Максим был не хилый, да и таскание тачек с песком его только закалило.
– П‑понял, – испуганно закивал пацан. – Т‑только я тут ни при чем, Максим Андреевич, меня ж послали…
– А теперь я тебя пошлю… нет, не туда, куда ты подумал. Мафона мне позови. Скажи: так и так, Максим Андреевич, мол, ждет. Он про меня знает.
– Понятно. – Посланец быстро вскочил на ноги. – Так я, Максим Андреевич, пойду?
– Рысью давай! Нет, постой! Сигареты мне принеси.
Пацаненок плаксиво сморщился:
– Так нет у меня…
– Ах нету? – Тихомиров снова насупился. – Это, значит, я по твоей милости без курева тут торчать должен? Как фамилия?!
– Микушкин он, – изогнувшись, угодливо подсказал дневальный. – Второй месяц только у нас.
Пацан, похоже, совсем сомлел. Затрясся даже:
– Я‑я‑я…. Я сейчас… принесу… можно?
– Рысью давай! И Мафона позвать не забудь. – Максим повернулся к дневальному: – Ну? А ты что тут грязь размазываешь? Совсем охренел? Нормально полы мыть разучился? Я смотрю, распустились вы тут все без пригляду!
Дневальный – как его там зовут, Тихомиров и не старался запомнить – принялся остервенело драить пол. Минуты через три в барак снова заглянул Микушкин – принес сигареты:
– Пожалуйста, Максим Андреевич, курите на здоровье!
Скосив глаза, Макс углядел, на улице, у дверей, чьи‑то любопытные рожицы и, поспешно спрятав усмешку, крикнул:
– Все! Теперь Мафона ко мне приведи! Да скажи, чтоб поторапливался.
Микушкин – и любопытные – исчезли.
Тихомиров рассеянно потянулся и вновь завалился на нары…
Надо сказать, всесильный владыка барака, конечно же, не явился уже через пять минут, не пришел и через десять, а вот через полчаса заглянул. Скользкий такой хитроглазый типчик лет двадцати – остроносый, чернявый, с редкими усиками. Пришел не один, в сопровождении двух похожих друг на друга бугаев – коротко стриженных, коренастых, с кулаками‑арбузами и лицами, напрочь лишенными даже намека на какое‑то подобие интеллекта.
– А, Мафон Мафоныч! – Доброжелательно улыбаясь, поднялся навстречу Максим. – Ну, проходи, дорогой, садись, кури вот… – Он бросил на топчан сигареты. – Наконец‑то я тебя дождался.
– Я что‑то не очень пойму, – скривился юноша. – Кто кого сюда приглашать должен?
– Садись, садись, давай уж без церемоний.
Демонстрируя все свое радушие, Тихомиров едва не обнял Мафона, тот, правда, вовремя отстранился.
– Да! – расставив ноги, ухмыльнулся Максим. – Таким вот я тебя и представлял, по рассказам. Орел! Привет тебе от Генки Мохнатого, Котьки Кирпичева, Ваньки Каинова…
– Не знаю никаких Генок.
– Зато они тебя знают, милок, ох как знают. Вот и мне проведать тебя наказали. Посмотреть, что тут да как. – Тихомиров смачно плюнул на чисто вымытый пол. – Корешки твои пусть на улице подождут… базар есть.
– Подождите. – Махнув рукой телохранителям, юноша озадаченно хмыкнул.
– Ну, вот, – удовлетворенно кивнул Максим. – Теперь мы с тобой спокойно поговорить можем.
– Подожди… – Мафон едва скосил глаза на дневального, как того уже не было! Вылетел за дверь пробкой, едва об порог не запнулся!
Оба – хозяин и гость – уселись на нары друг против друга. Мафон вытащил зажигалку, щелкнул… закурили.
– Так, значит, авторитетные господа все же решили нас под контроль взять, – плоским, безо всякого выражения голосом произнес хозяин барака – непонятно было, то ли утверждал, то ли спрашивал.
Максим хохотнул:
– Так пора бы уже!
– А не боятся? Извини, не то сказал, – быстро поправился парень. – Тут ведь не обычная зона, порядков старых нет.
– Вот это и плохо, что нет, – с истинной печалью тюремного сидельца вздохнул молодой человек. – Беспредел… он никому не выгоден.
– Так я ж говорю: здесь не зона! – Мафон, кажется, начинал нервничать. – Вы там, на воле… ну, те, кто тебя послал, уважаемый, совсем ничего про здешние дела не понимаете.
– Вот я и пришел. Прояснить.
– Прояснишь, – сухо кивнул юноша. – Поможем. Но… Как ты сюда попал, я уже знаю – ничего не скажешь, ловко. Вот только одного не могу понять, уважаемый, как ты обратно‑то выбираться будешь? Охрана здесь, знаешь, трехглазые, а их не подкупишь!
– И на трехглазых есть управа… Ну, ты давай, давай, рассказывай…
– Расскажу, сказал уже… – Мафон недоверчиво прищурился, отчего узкое, словно припорошенное известковой пылью лицо его стало походить на бесстрастную физиономию китайца. – Сначала спрошу?
– Спроси. – Тихомиров пожал плечами. – За спрос денег не возьму.
– Ты, уважаемый, к нам надолго?
– Как пойдет! Ну, думаю, недели за две‑три управлюсь.
Юноша явно обрадовался, но быстро опустил глаза и удивленно хмыкнул:
– Свалишь? Прямо вот так – на волю?
– Хм… на волю… На воле сейчас, сам знаешь, та же зона!
– Это уж точно…
– Ты, если помочь надо, с хозяином, там что уладить, не стесняйся – обращайся, чем смогу – помогу, – бессовестно блефовал Максим.
Три недели – это он такой крайний срок выбрал, памятуя, что дольше здесь никто из взрослых не задерживался… точнее, не заживался.
– Может быть, и обращусь, уважаемый, – кивнул Мафон.
Выглядел он сейчас более‑менее довольным – неожиданный гость уже не представлял собой непонятку.
– Ты мне на эти пару недель «крышу» сделай, – немного помолчав, попросил Максим. – Ну, здесь ведь, наверное, пахать надо, а я не пахарь! Пусть мужики пашут.
– Сделаем, – заверил хозяин барака. – Об этом не беспокойся.
– А ты обо мне не тревожься – в твои дела я не собираюсь лезть. Вот если что непонятно будет – спрошу.
– Спрашивай, – неожиданно улыбнулся Мафон. – Ответим.

* * *

Вечером, уже после отбоя, в честь важного гостя накрыли стол – рыбные консервы: сайра, лещ, кильки в томатном соусе, не черствый еще хлеб, огурцы… разведенный водой спирт!
– Угощайся, уважаемый, – усмехаясь, потчевал хозяин молодежной бригады. – Уж извини, чем богаты, тем и рады.
– Ну, ну, не скромничайте! На воле сейчас редко кто так пирует.
– Вот то‑то и оно.
Спущенные с составленных в два этажа нар военные ворсистые одеяла закрывали получившуюся уютную полянку от чужих глаз. Впрочем, чужих в бараке не было, все свои – сидельцы, точнее, работнички, еще точнее, рабы.
О делах за столом не говорили – так, шутили, рассказывали всякие байки. Кроме Мафона и Тихомирова, на ужине присутствовали двое охранников – Стрига с Баксом и еще один молодой человек, совсем юный, лет, может, шестнадцати или того меньше – светленький, с умным спокойным лицом и невидимыми за чуть затемненными стеклами модных очков глазами. Сей скромный юноша – звали его Николай (именно так – Николай, а не, допустим, Коля) – вообще ничего не говорил, а только слушал, время от времени кивая. И постоянно косился на Макса – словно хотел его на чем‑то подловить. Неприятное было чувство.
– Ты, уважаемый, у нас на дальнем складе якобы работать будешь, – негромко произнес Мафон в конце ужина. – Там учет особый, но мы тебе шестерок найдем – Николай устроит. Стукачи наши – мы тут их всех давно вычислили – хозяевам доносить будут то, что мы скажем. Мол, гнобят тут тебя со страшной силой… ну, Николай придумает что‑нибудь, верно?
– Да, придумаю, – коротко отозвался Николай.
Еще немного посидев, все потихоньку покинули закуток – первым ушел Николай, за ним, чуть погодя, подчиняясь едва заметному кивку хозяина барака, – Стрига с Баксом.
– Уважаемый, – наконец, прощаясь, поднялся и Мафон. – Ты отсюда не уходи сейчас, ладно? Я сюрприз приготовил – пользуйся. Со всем нашим радушием!
Проводив парня взглядом, Тихомиров насторожился: что еще за сюрприз? Не любил Макс никаких сюрпризов, в последнее время если таковые и появлялись, то, как правило, поганые.
Было довольно душно, на столе, среди объедков, тускло догорала свеча.
– Можно? – Не дожидаясь ответа, в закуток проскользнула… хрупкая девичья фигурка в бесформенной длинной хламиде.
Ага! Это, значит, и есть обещанный сюрприз!
Длинные светлые локоны, нет, не светлые – осветленные «Лондаколором» или чем‑то подобным, большие, тщательно подведенные глаза, тоненькие – стрелочками – брови, ресницы длинные, густые. Милое, приятное лицо, даже в прыгающем тусклом свете было заметно, что незнакомка пользуется косметикой довольно умело. Незнакомка…
– Ты кто? – улыбнулся Макс.
– Саша. – Пухлые девчоночьи губы, подкрашенные перламутровой помадой, тоже изогнулись в улыбке, вовсе не застенчивой, а совсем наоборот – волшебно‑загадочной, зовущей…
Тихомиров хмыкнул: пожалуй, не стоило отказываться от столь изысканного угощения – ни к чему без нужды обижать хозяев, не так‑то, наверное, просто – и уж тем более не дешево – доставить сюда этакую лапочку.
– Водку будешь?
– Немножко… чуть‑чуть… Хватит.
– Ну, за знакомство.
Они чокнулись символической дозой. Выпили.
– Александра, – поставив стакан на стол, тихо прошептал Максим. – Какое красивое имя.
Девушка усмехнулась:
– Я знаю… Ну? Ты хочешь меня?
Вот это начало! Ну вообще разумно – раз за все уплачено, чего же ждать? Ночка‑то не резиновая.
Томно потянувшись, Саша облизала языком губы:
– Можно тебя попросить… Пожалуйста, закрой на секунду глаза.
– Да пожалуйста. – Тихомиров исполнил требуемое, чувствуя, как нарастает где‑то в груди щемяще‑волнующая нега…
– Можешь открыть…
Игриво улыбаясь, девушка лежала ничком поверх серого одеяла, обнаженная… и какая‑то уж слишком худая…
– Ну, что же ты? Иди, погладь меня скорее, вот так…
Молодой человек погладил Александру по спине, чуть ниже…
Девушка быстро приподнялась, задула свечку…
– Черт!!! – Максим вскочил на ноги, словно ужаленный. – Да ты парень?!
Он чиркнул спичкой, вновь зажигая свечу.
– Ну и что, что парень? – Юный трансвестит ничуть не смутился. – Разве я не красивая?
Тихомиров хмыкнул и, усевшись на противоположные нары, спросил:
– Курить хочешь?
– Да покурила бы… Вообще‑то лучше бы заняться любовью. Ты действительно меня не хочешь?
– Нет, нет, спасибо. Лучше вот покури.
Трансвестит затянулся и пожал плечами:
– Ну, как знаешь. Спасибо за сигарету… Ну, тогда я пойду? У меня тут еще… дела.
– Да‑да, – поспешно согласился Максим. – Иди.
Кивнув, Александр, Александра? – вышел… вышла…
И почти сразу же в закуток заглянул Мафон:
– Не понравилось угощенье?
– Знаешь что…
– Ладно, ладно, не гневайся, уважаемый, поверь, мы от чистого сердца… А чтоб не сердился, завтра мы тебе девчонку подгоним. Натуральную, коль уж ты такой гурман! Славная девчонка, из наших, не пожалеешь, если понравишься.
– Ого? – усмехнулся Макс. – Я ей еще и понравиться должен?
– Я же говорю, из наших девочка. Женский барак вот так держит! – Мафон крепко сжал руку в кулак, показывая, как именно «их» девочка держит барак. – Хрен кто пикнет!
Тихомиров быстро опустил глаза – женский барак… это было кстати – может быть, удастся хоть что‑нибудь выяснить об Олесе? Так, осторожненько, чтоб не вызвать подозрений.

* * *

Мафон не обманул, ближе к ночи отозвал Макса в сторону:
– Где старая прорабская, знаешь?
– Откуда? – Максим широко улыбнулся. – Я ж тут без году неделя.
– Ладно, пошлю человечка… Микушкин! Проводи гостя в прорабскую…
– Слушаюсь, – хлопнув глазами, по‑военному вытянулся тут же подбежавший подросток.
– Только смотри у меня, сам там не задерживайся – живо назад!
Истово кивнув, Микушкин повернулся к Максиму:
– Идемте.

* * *

Старая прорабская располагалась на дальнем складе, в самом его конце, – обшарпанная, когда‑то выкрашенная синей краской дверь, напротив старого плаката с девизами XIX партийной конференции далекого 1989 года.
– Сюда… – Провожатый услужливо распахнул дверь. – Ну, я пошел. Пора.
– Давай.
Войдя в комнату, Тихомиров расположился на старом продавленном диване, впрочем довольно‑таки большом и мягком. Напротив дивана стоял застеленный старыми газетами стол, конторский, с выдвижными ящиками, в которые Максим тут же заглянул, ничего особенно интересного не обнаружив. Разве что старый плакат с улыбающейся стюардессой и надписью «Летайте самолетами Аэрофлота!». Такие же плакаты были развешаны и по стенам… Правильно, тут же, кажется, и аэродром рядом… то есть какой к черту аэродром, просто взлетное поле. Раньше, еще в доперестроечные времена, оттуда летали самолетики в Питер, в Ленинград. Билет около шести рублей стоил, и лететь быстро… только вот комфортно ли? На старом‑то допотопном Ан‑2? Насчет комфорта и безопасности Максим сомневался.
Под потолком тускло светила старая лампочка, но по нынешним временам это считалось просто невообразимой роскошью – так что, можно сказать, обставлено все было по самому высшему разряду, вот только еще вазы с букетиком не хватало, с какими‑нибудь розами‑мимозами. Впрочем, еще нужно понравиться девушке… А понравится ли она? Вдруг какой‑нибудь крокодил, и тем не менее отступать‑то некуда, этого отказа уж точно не поймут. Ладно с трансвеститом, но что это за «браток» такой, что от девчонки откажется? Явно подозрительный тип.
Тихомиров прислушался: за дверью послышались чьи‑то легкие торопливые шаги… вот затихли… здесь, рядом… Раздался тихий скрип…
– Здравствуйте.
– Вечер добрый! – Максим галантно приподнялся… и застыл…
Да и девчонка в дверях – тоже!
И оба одновременно вскрикнули:
– Ты?!!!
– Да уж. – Плюхаясь обратно на диван, Тихомиров хмыкнул. – Вот уж не ожидал тебя здесь встретить.
– А я тебя – тем более! Ты что, в авторитете теперь?
Максим лишь ухмыльнулся.
Ника! Это была Ника!
Она уселась на диван рядом, щелкнула зажигалкой:
– Ты за хату‑то свою того, не обижайся. Сам помнишь, какие времена настали, грех было не воспользоваться!
– Вот за что я тебя всегда ценил – так это за откровенность!
– Правда?! – Ника вроде бы даже обрадовалась.
– Ну конечно же! Вообще‑то я рад тебя видеть… Хоть одна знакомая.
– И я рада. – Ника растянула губы в лукавой улыбке. – Нет, вот честное слово – рада. И рада, что ты… ну, что сумел выбиться… что не из простых, не из травоядных…
– Ты меня еще трехглазым хищником обзови, – закуривая предложенную сигарету, пошутил Макс.
– А что трехглазые? – Девушка пожала плечами. – Ну, с тремя глазами, и что? Нормальные в общем‑то парни, я и пострашней на своем веку видела.
– На своем веку? Ой, да какие твои годы!
– Сейчас месяц за год идет, Макс! – Ника вдруг сгорбилась и, нервно потушив сигарету об стол, призналась: – Чего только за это время со мной не было. Лучше и не вспоминать.
– А здесь ты как очутилась?
Девчонка вздохнула:
– Можно я не буду отвечать?
Максим пожал плечами:
– Как хочешь. Я ведь так просто спросил, для разговора. А здесь ты вроде как в начальстве… вон, прикид‑то какой!
Прикид и в самом деле был богатый: один кожаный длинный плащ чего стоил! Правда, кроме плаща… Обычные кроссовки да черные джинсики‑резинки, не особенно‑то и новые.
– Я плащ этот на выход надеваю, – призналась девушка.
– А не жарко?
– Жарко. Сейчас сниму.
Быстро расстегнув пуговицы, Ника манерно бросила плащ на стол, явив глазам Макса свою стройную фигурку и запрятанную под черный бюстгальтер грудь.
– Ну? – Девушка вызывающе посмотрела на своего визави и, подойдя ближе, повернулась спиной. – Может, расстегнешь? Чего зря сидеть?
Действительно – чего?
Быстро расстегнув бюстгальтер, Тихомиров погладил девушке грудь. Облизав пересохшие губы, Ника уселась Максиму на колени, прижимаясь набухшими сосками к лицу:
– Целуй… целуй же… Ну!
Глупо было бы отказываться. Глупо и неосторожно.
Молодой человек медленно провел по соску языком, затем накрыл уже всем ртом…
– Ах! – Томно застонав, девушка рванула с Максима рубаху, пуговицы полетели по углам…
А молодой человек уже был не в силах с собой совладать, обхватил девчонку за талию, прижал к себе, поглаживая по спине, по животику, расстегнул на джинсах молнию, стянул все, что было…
Ника изогнулась, закатывая глаза к потолку, задергалась, застонала… Максим прижимал ее к себе с такой силой, что, казалось, девушка сейчас сломается, просто переломится пополам…
– О, Максим… Максим… Макс…
Девушка без сил обняла его за шею, прошептала:
– Я всегда тебя за это любила… ты знал.
Не одеваясь, они улеглись рядом на старом диване, закурили, медленно выпуская дым. Протянув руку, Тихомиров пощекотал девчонке пупок:
– Ну, хоть немножко расскажи – как ты? Не совсем ведь чужие.
– Это верно. – Ника усмехнулась. – Но, ты знаешь, я давно уже не доверяю никому – ни своим, ни чужим.
– И что? Помогает это в жизни?
– Как видишь…
– Вижу… что ты здесь, в этот вот чертовом Гулаге, а не на воле!
– На воле еще хуже, Макс! И поверь, это еще не предел. Будет еще… Ой… мне даже страшно делается.
– Гулагом этим, похоже, Микол заведует…
– Ха, Микол! И над ним люди есть… То есть нелюди.
– Трехглазые?
– Да при чем тут трехглазые? Трехглазые – это так… в общем‑то такие же попавшиеся, как и мы… Есть и еще сволочи… Черт! – Девчонка словно опомнилась. – Чего это я с тобой разболталась?
– Да ну… что ты такое сказала‑то?
– У нас и за меньшее язычок могут отрезать. Кстати, в самом прямом смысле.
– Ну, не хочешь говорить, так не рассказывай…
Тихомиров снова закурил, прикрыл глаза, соображая: знала ли Ника об Олесе? Конечно, знала, тогда, раньше, Макс сам же ей и рассказывал… так, между делом. Мол, была такая… Не особенно‑то Ника и интересовалась всякими, там, бывшими тихомировскими любовницами, больно надо! Ну, знала, конечно, что была когда‑то такая Олеся… даже имени, скорее всего, не помнила, тем более – не видела никогда, да и не искала встречи.
Значит, в этом смысле…
– О чем думаешь? – Ника ласково погладила Максима по груди. – О нашей случайной встрече?
Молодой человек кивнул:
– О ней. Вот ведь бывает же так!
– Да уж, и не говори.
– А ты… – Максим осекся. – Можно спросить?
– Да спрашивай. – Девушка пожала плечами. – Не захочу, так ведь и не отвечу.
– Ты часто так вот… мужиков выбираешь? Нет, не думай, я не с целью обидеть, любопытно просто.
Мужики – это была Вероникина тема! Такие разговоры она обожала… в основном, конечно, с подругами… но и с бывшим любовником – почему б на любимую тему не поболтать?
– Экий ты любопытный… Сигареты подай… Спасибо. Так вот, о мужиках – люблю я вас, гадов, что уж тут говорить. Кстати, я и с девчонками пробовала… здесь уже. Не очень‑то понравилось, но, как говорят, на безрыбье и рак рыба. А мужиков – да… Их иногда мне приводят! В барак, а чаще всего – сюда. Вот как тебя! – Девушка с вызовом посмотрела любовнику в глаза. Да, я еще погляжу, повыбираю. Почему б нет? Коль есть возможность.
– Значит, уважают тут тебя?
– Сама всего добилась! Начинала как все… шлюхой и чернорабочей на кирпичах.
Чернорабочей… шлюхой… значит, что же, и Олеся вот так…
– И частенько к вам новеньких приводят?
– А у нас в последнее время все новенькие… даже не разобраться! За неделю – аж двадцать две! Ничего, вот скоро плотину закончим… там разберемся, там поглядим… Знаешь, эти дурочки еще не понимают, как им повезло, что они оказались здесь. По‑крупному повезло, уж можешь мне поверить. В городе про пожар слыхал?
Максим закашлялся:
– Слыхал, конечно! Говорят, весь частный сектор сгорел.
– И это – только начало!
– Я насчет девочек… – Тихомиров лукаво поласкал пальцами Никин пупок – знал, ее это сильно возбуждало. – Это что же… любую заказать можно?
Вероника неожиданно расхохоталась:
– Вот ведь! Всегда знала, что все мужики – кобели. Ладно уж… ох… будешь со мной дружить, может, кого попробуешь… ох… если я захочу…
– Так ты захоти. – Тихомиров уже щекотал кончиком языка мочку девичьего уха.
– Гад… гад… ну что ты со мной делаешь, а?
– Скажи еще, что не нравится…
– Я и не говорю, что не нравится… ох…
Их обнаженные тела сплелись, и тихо скрипел диван, и сердца бились в экстазе, и Ника вновь закатывала глаза, стонала, кричала даже, призывно требуя: «Еще, еще, еще…»
Они расстались уже под утро. Светало, и тускло‑желтый свет лился в засиженное мухами окно.
– Нет. – Обернувшись в дверях, девушка с усмешкой погрозила пальцем. – Мы не пойдем вместе. Немножко подожди… можешь даже до самого подъема, он ведь скоро уже. Потом явишься сразу на склад. Поклон от меня Коленьке… и Мафону.
– Передам. Мафону и Коленьке… Николаю что ли?
– Ему… И именно в таком порядке – сначала Коленьке. Он там у них самый умный.
– Не от тебя первой слышу. Еще увидимся?
Ника сверкнула глазами:
– Конечно же!
– Про девчонок обещанных не забудь, – цинично напомнил Максим.
Девчонка ухмыльнулась:
– А что, я тебе уже надоела?
– Так, думаю, может, попробуем втроем, вчетвером?
– Ах, вот ты о чем… Это мысль! Пока, милый, не кашляй.
Выполняя обязательство, Максим вновь улегся на диван и стал задумчиво смотреть в потолок. Потом поднялся на ноги, походил, потянулся, подошел к стоявшему в углу старому книжному шкафу, зачем‑то распахнул дверцы… Книги… какие‑то справочники… Тихомиров взял одну, пролистал: «Плановый ремонт материально‑технической части самолета Ан‑2»… Чушь какая‑то! Еще, видать, с древних, аэродромных времен завалялась…
Чу! Показалось, снаружи кто‑то крался!
Максим даже книгу от неожиданности выронил… прислушался… Нет, действительно показалось. Поправив волосы, молодой человек наклонился к книге – поднять… И тут вдруг увидел на нижней полке модельки. Склеенные из картона модели самолетиков, небольшие такие, с ладонь, аккуратно раскрашенные. Где‑то с десяток. И наши – И‑15, И‑16, Ла‑7, тот же Ан‑2, и немецкие – сто девятый «Мессершмитт», Фокке‑Вульф‑190 – пикировщик «Юнкерс‑87», «Штука», уж как же без него‑то?
Славные такие модельки, сделанные явно с любовью… Ого! Тут и клей имеется, и картон, и фломастеры… И даже старая подшивка журнала «Техника – молодежи», старинная, начала восьмидесятых годов… с самолетами.
Максим снова застыл. Нет, все же кто‑то крался! Пусть даже не крался – шел, но осторожно так, явно не желая привлекать к себе внимание.
Шаги приближались…
Быстро погасив лампочку, Тихомиров нырнул под стол. Потом – если кто от Мафона – можно будет сказать, что искал там что‑то… типа запонка закатилась или карандаш со стола уронил.
Скрипнула дверь. Кто‑то подошел к шкафу. Открыл… Что‑то вытащил, подошел к столу…
И тут Макс не выдержал – чихнул! Как ни старался сдерживаться – слишком уж тут пыльно было.
И выбрался из‑под стола – чего уж больше было скрываться?
– Будьте здоровы, – скривился у стола… давешний трансвестит Сашка!
Без косметики, в обычной затрапезной рубашке в мелкую клетку и брюках, он сейчас мало чем напоминал то женоподобное существо, что домогалось Тихомирова в закутке. Впрочем, нельзя сказать, что так уж сильно домогалось. Макс бы сейчас его и не узнал, особенно издали. Но вот черты лица, губы, осветленные локоны…
А в руках Саша держал…
– Ты, что ли, самолетики клеишь?
– Ну я. Вам какое дело? Пойдете доносить?
– А что, нельзя? В смысле – не доносить, а клеить.
– Не знаю. – Трансвестит пожал плечами. – Не поощряется, когда кто‑нибудь отдельно от всех, себе на уме, ходит. Но… у меня все же кое‑какие возможности…
– Красивые! – Максим взял в руки Ан‑2. – Кропотливая работа.
– Да уж, не дрова рубить.
– И часто ты… так…
– Когда время бывает. И вот, возможности.
– Здорово! А почему авиация, а не, скажем, танки?
– У меня батяня покойный вторым пилотом летал. Как раз вот на Ан‑2.
– А, понятно… Не знаешь, подъем скоро?
– Через примерно час.
– Ну, тогда я, пожалуй, пойду, не буду тебе мешать. Пока, Саня.
– Пока…
Трансвестит даже не обернулся, когда Тихомиров закрыл за собой дверь. Полностью занялся своими модельками. Кому что… Может, это единственное, что держит его в этой жизни?

* * *

День тянулся долго, никак не хотел заканчиваться, а все потому, что Максу по большому‑то счету делать было нечего, разве что, вот, по совету Мафона написал прошение о переводе его обратно на котлован. Типа согласен на любую работу! Тихомиров старался, чуть ли не в стихах изобразил, получилось даже что‑то напоминающее «Песню о Буревестнике» – так же патетически красиво.
«Не могу я среди этих недорослей, душой иссох…» – и дальше все в таком духе.
Максим писал и ухмылялся: на тех, кто его сюда бросил, это должно было произвести должное впечатление. Такое, какого они и ожидали.
А ближе к ночи, уже после ужина, к Тихомирову вдруг подбежал Микушкин. Максим как раз выходил из столовой, когда вынырнувший непонятно откуда пацан внезапно схватил его за рукав и тихо шепнул:
– Зовут.
– Кто зовет?
– Мафон и… Николай тоже. Они… я покажу где.
Ой, не понравилось почему‑то Тихомирову это предложение! Зовут, ишь ты… В бараке не могли подойти, обговорить, если возникли вопросы? Для этого вовсе не нужно где‑то таиться, прятаться – коли уж у них тут даже стукачи прикормлены.
Сплюнув под ноги, Максим пожал плечами и быстро зашагал следом за Микушкиным. Пацаненок петлял, словно заяц, не доходя до «молодежного» барака, резко свернул влево, затем обошел сложенные штабелем доски, груду кирпичей, какие‑то камни… и вдруг совсем исчез! Вот в буквальном смысле слова – прямо на глазах. Только что был – и нету. Словно сквозь землю провалился. И действительно, сквозь землю – именно оттуда и зазвучал чуть приглушенный голос:
– Сюда, дяденька.
Сюда… Господи! Голова пацана торчала из канализационного люка.
– Это что же, мне тоже сюда лезть что ли?
– Лезьте, дяденька. Да вы не переживайте, здесь сухо, чисто… ход это.
– Ах, вон оно что – ход…
Максим хмыкнул – в конце концов, если уж так хотели, могли бы и в бараке его замочить – и полез следом за провожатым.
Под землей было темно, идти приходилось осторожно, а кое‑где – и ползти, хорошо, что у Микушкина оказался фонарик.
– Долго еще? – нетерпеливо спросил молодой человек.
– Немного уже осталось. Скоро придем.
– Придем? Скорей приползем уж.
Оп! Максим больно стукнулся головой о металлическую скобу…
– Пришли, – откуда‑то сверху сообщил проводник. – Тут лесенка. Поднимайтесь!
Лесенка… Раньше‑то не мог сообщить, черт?
Сверху явно пробивался желтый дневной свет, мерцающе‑призрачный и туманный. Почему‑то пахло жареной колбасой и огурцами. Юркая тень подростка выбралась наружу первой…
Тихомиров осторожно высунул голову, осмотрелся – подземный ход привел путников в какое‑то большое гулкое помещения, цех что ли? Судя по станкам…
И рядом с люком, обступив, кто‑то стоял!
– Ну? Это, что ли, ваш смотрящий?
Максим обернулся и не поверил свои глазам:
– Трушин! Алексей, ты что ли?
– Макс!

Глава 17
Всё!

Надежды брезжащий прорыв
Залил, бледнея, весь простор…

Поль Верлен

– Понимаешь, Макс, мы здесь хотим разобраться, что вообще происходит. Да‑да, именно здесь, так сказать, в неволе! – Григорий Петрович усмехнулся и перевел взгляд на сидевшего напротив него Трушина. – Ведь так, Алексей?
– Именно так, – со смаком разломив сушку, подтвердил «лесовик». – Парадокс, но тут это легче всего сделать. Достать этого чертова Микола.
– Не только достать, – азартно поправил инженер, – но и препарировать. Ты что, Максим, на самом деле веришь в эту красивую сказочку про обычного сельского мужичка, подмявшего под себя весь город? И легко, можно даже сказать, играючи справившегося с такими гм‑гм… авторитетными людьми, как вот тот же Алексей, не обижайтесь, Алеша…
– Да ладно.
– Ты кушай сушки, Максим, – вкусные, – улыбнулся Григорий Петрович.
О, как рад был Максим видеть их! И Петровича, и того же Трушина. Вот они сидели сейчас в дальней кандейке электромеханического цеха – Микол восстановил и его, – пили чай с сушками, говорили… Никого по большому счету не опасаясь, как на воле… Здесь теперь было гораздо спокойнее.
– Как вы думаете, господа, – продолжал свою риторику инженер. – Зачем Микол расширяет подстанцию? Куда ему столько электричества? Менять на продукты и девочек? Так и тех мощностей, что есть, на полгорода за глаза хватит и за уши. И этот цех… инженеры, он даже квалифицированных рабочих ищет, приглашает. Токарей, фрезеровщиков, сварщиков… Опять же – зачем? Меня вот затащил… силком, правда, но я сейчас не жалею и, знаешь, Максим, даже не хочу покидать это место. Больно уж интересные здесь дела творятся! Вчера, да‑да, буквально вчера я видел проект, компьютерную голограмму – это что‑то… что‑то такое, чего на Земле вообще нет и никогда не было! Вот именно так – на планете Земля! Это «что‑то» сильно напоминает тот же адронный коллайдер… плюс – мощнейшая вихревая энергетическая установка на гравитационных полях…
– На вихревых потоках установочка? – тут же уточнил Трушин – все ж таки не зря когда‑то учился в физтехе.
– Да‑да… И сверхвысокочастотные генераторы… Понимаете, друзья мои, они явно смогут вырабатывать некое поле… Господи, интересно‑то как!
– Да уж! – Трушин с треском разломил сушку, глаза у него горели тем же безумным огнем, что и у Петровича.
Увы, лишенный базового физико‑технического образования Тихомиров здесь мало что понимал, больше догадывался, да и то в силу общего интеллектуального потенциала. Правда, в отличие от собеседников, он не забывал конкретики:
– Трехглазые? Они тут главные? Ну, в смысле, их руководство?
Трушин с Петровичем переглянулись.
– Полагаю, трехглазые – точно такие же жертвы произошедшего катаклизма, как и мы… и – как третья сила, – негромко пояснил инженер. – Та, что использует Микола.
– Так надо было давно с ним переговорить! – вскинулся Макс. – Прижать как следует… что, нет возможностей?
– Возможности есть. – Трушин вновь потянулся к сушке. – Нет желания. Рано его еще трогать, рано.
– И чего же вы будете ждать? – насмешливо скривился Тихомиров. – Пока все горожане друг друга не перегрызут, а оставшиеся не станут рабами?
– Они уже давно перегрызлись. – Григорий Петрович налил в чашку чай из большого заварочного чайника. – А насчет рабов… Весь этот мини‑гулаг просуществует недолго. В данных условиях людей незачем принуждать, это и Микол начинает сознавать. Тот голод, что уже наступил… и, понимаешь, раньше была надежда, кокон казался временным явлением, думалось, что вот‑вот все станет как раньше, наладится привычная жизнь… Теперь таких мыслей все меньше и меньше. И не нужно уже никого заставлять голод заставит. Миколу – тем, кто за ним стоит, – есть что предложить.
– Продукты?
– Не только. Гарантированная безопасность! Хоть какая‑то уверенность не в завтрашнем даже – в сегодняшнем дне.
Тихомиров все хотел спросить про Олесю и наконец выбрал момент, когда все на миг замолкли.
– Олеся? – переспросил Григорий Петрович. – Она что, тоже здесь?
– Вы не знали?
– Нет.
– Мы и про тебя случайно узнали, Николай доложил, – зачем‑то оглянувшись, сообщил Трушин. – Он у нас там за Мафоном присматривает, только ты это, не афишируй!
– Конечно, – рассеянно кивнул Максим. – Так как с Олесей‑то?
Инженер положил руку на плечо Макса:
– А у тебя вообще какие планы‑то?
– Для начала вырваться отсюда!
– Хм… вырваться. – Григорий Петрович хмыкнул. – Ну, допустим, вырвешься… и куда? Снова в Калиновку? Или в какую другую деревню… Помнишь Галю? Ну, из наших, из Комитета, такая, на мышку похоже? У нее хутор – так ведь рано или поздно Микол доберется и до Калиновки, и до хуторов. И скорее рано, чем поздно. Снова вас схватят, раз уж попали в списки… А в следующий раз вы уже можете и не оказаться в зоне, так сказать, нашего влияния – объектов здесь много.
– Нам главное – выбраться, – упрямо сжал губы Максим. – А там видно будет.
– Ну что ж… – Улыбнувшись, Трушин развел руками. – Коль уж ты так настроен, постараемся помочь. Не сразу – не такое уж быстрое это дело. Пока хотя бы организуем вашу встречу.
Тихомиров подавил ухмылку:
– Что ж, спасибо и на том.

* * *

Обещанная встреча состоялась через неделю, все в той же старой прорабской. Олесю привели сюда силой, даже не сказав зачем.
Увидев девушку, Максим вскочил с дивана:
– Олеся! Милая!
– Макс…
Влюбленные обнялись, с жаром целуя друг друга.
– Макс… Макс… Не могу поверить! Как ты… как ты все это устроил?
– Помогли, – коротко отозвался молодой человек. – Хорошие знакомые нашлись и здесь. Слышишь, ма шери… ты вообще как?
– Плохо, Максик. – Олеся тяжко вздохнула. – Работа не сахар. Все время в цеху, в пыли, возишься с метлами, с тряпками, скипидаром… да еще и возы разгружать приходится. Тяжело! Если б не Ника… вообще бы не знаю, как и жила бы.
– Ника?
– Это наша старшая. Какой‑то она ко мне симпатией вдруг прониклась, не знаю… Ладно, не будем о грустном… Макс, родной, как хорошо, что мы встретились, пусть даже вот так…
Они снова обнялись, поцеловались. Максим осторожно расстегнул пуговицу на застиранной Олесиной блузке. Снял, осторожно стащил маечку, поцеловал грудь…
Девушка улыбалась… Улеглась на диван, заложив за голову руки, Максим быстро освободил ее от остатков одежды, покрывая поцелуями тело…
Олеся изогнулась, застонала, закусив губу…
А потом устало вытянулась, запустив руку в волосы Макса.
– Ах… просто не верится, что такое возможно! Скажи мне, Максим, это не сон? Это действительно ты? Вот здесь, рядом со мной?
Они лежали обнаженные, тесно прижавшись друг к другу, и все вокруг – эти серые, украшенные аэрофлотовскими плакатами стены, старый диван, тусклая лампа под потолком – казалось чем то далеким, нереальным, призрачным.
Снова предавшись ласкам, влюбленные и не заметили, как тихо скрипнула дверь.
– Ой!
Макс быстро обернулся.
– Извините. Я только модели возьму. Перебазируюсь в другое место.
Трансвестит Сашка в джинсах и старой темной рубашке навыпуск, не глядя по сторонам, прошел к шкафу.
– Ой, – тихо воскликнула девушка. – А кто это?
Тихомиров пожал плечами:
– Так… один знакомый. Модельки здесь клеит… симпатичные.
– Кто симпатичный? Это вот? Гм… ну да. На девочку чем‑то похож.
– Да не он! Модельки, говорю, симпатичные. Самолетики.
– А чего он мокрый такой?
– А черт его… Сашка! Ты чего мокрый?
Трансвестит обернулся:
– Так дождь.
– Дождь – слышала?
Максим посмотрел в окно – похоже, действительно моросило. А ведь день вроде начинался солнечно, насколько могло быть солнечно за желтой туманной взвесью. Но после обеда ветер, видимо, нагнал тучи… Тучи… Ветер…
– Тучи, Олеся! – От осенившей его мысли молодой человек едва не свалился с дивана. – Дождь! Тучи! Ветер!
– Тучи… да при чем тут тучи, Максим?
– Ну как ты не понимаешь? Господи, какой же я дурак! Какие мы все дураки! – Тихомиров уселся на пол и, запрокинув голову, захохотал, словно сумасшедший. – Как же мы раньше‑то не догадались?
– Не догадались? О чем?
– Да о тучах же! Ведь не здесь же они образуются, ветер же их откуда‑то приносит! Значит, тот, другой мир, никуда не исчез! Он существует. И до него можно добраться. Так же, как тучи, – по воздуху!
– По воздуху… – Быстро накинув блузку, Олеся скептически усмехнулась. – Что мы, птицы что ли? Или воздушный шар предложишь надуть?
– Зачем воздушный шар? На худой конец можно и дельтаплан сделать… Хотя…
Тихомиров вдруг увидел, как слушает его трансвестит Сашка! Как он застыл, уронив на пол свои модельки, каким безумным светом зажглись вдруг его глаза, светом истовой надежды!
– Слышь, Сашка, – тихо произнес Максим. – Мне с тобой очень нужно переговорить.

* * *

– По воздуху? – Петрович улыбнулся. – Знаешь, я тоже об этом думал. Да и многие. Уже собирался строить дельтаплан, а вот сейчас, знаешь, не хочу! Здесь слишком много всего, мы должны, понимаешь, должны раскрыть загадку кокона! И ключ к ней – именно здесь!
Максим откинулся на стуле – он снова пришел в гости подземным ходом, все туда же – в электромеханический цех. Трушина не было – мотался где‑то на территории по каким‑то своим, «авторитетным» делам, так что разговаривал он только с инженером.
– Не хочу тебя расстраивать, Максим, но… – Григорий Петрович вдруг помолчал, словно бы собирался с мыслями. – Я знал нескольких таких вот… дельтапланеристов. Слышал даже рассказы – как они поднялись в это желтое небо… И приземлились… некоторые – здесь же, на лугу, у речки… Мертвые!
– Мертвые?
– Ты ведь помнишь Мишу? Приятель мой, кряжистый такой, сильный.
– Миша? Конечно, помню! Так он…
– Увы… Сильнейший электрический импульс! Поверь, я в таких делах разбираюсь. Алексей тоже собирался так же отправить отсюда семью, но не решился. Даже если и можно прорваться, кто знает – что там? Еще ни один человек не возвращался.
– Ничего, – упрямо набычился Макс. – Я попробую.
– Будешь строить дельтаплан?
– Зачем дельтаплан – самолет!
– Самолет?!
– У меня даже уже есть пилот. Правда, не очень опытный… Только понадобится ваша помощь… Поможете?
– Сделаем все, что в наших силах, – заверил инженер.

* * *

Нужна была изоляция. С помощью Трушина и Петровича Максим раздобыл несколько пластиковых листов, резину – все прятали на дальнем складе, там, где находилась приснопамятная прорабская. Оттуда же и решили уйти, лишь выбрать удачный день… так, чтоб побег был не сразу замечен. Еще, конечно, волновал самолет… Правда, Сашка заверил, что по этому поводу можно не волноваться.
– Понимаете, я и раньше хотел, уже отыскал горючее, целую бочку, осталось только перекачать в баки… и тут…
– Забрали?
– Сам попался… по‑глупому. Понимаете, есть очень хотелось.
Конечно, по уму – так парня надо было послать вперед, первым. Чтоб посмотрел, если надо, подремонтировал… Однако, с другой стороны, можно ли было вполне доверять этому трансвеститу? Сказать сложно. Лучше уж держать его рядом, в конце концов, это же единственный пилот – если не врет, конечно.
– Ты точно справишься?
– Да что там справляться‑то? «Аннушкой» управлять просто. Взлететь взлетим, нам бы главное – где‑нибудь потом сесть.
– Ты главное, взлети. А уж потом сядем. Усе! Знаешь песню «Летят утки»?
– Нет… А что?
– Для мягкой посадки это – самое главное.

* * *

Самолет стоял на самом краю луга, ветхий на вид, с коричневыми потеками ржавчины и облупившейся краской. Подойдя ближе, Тихомиров отпустил руку Олеси и, обернувшись к Сашке, с сомнением покачал головой:
– Он хоть летать‑то может?
– Спрашиваете! – ухмыльнулся трансвестит. – Нам, главное, горючее сейчас залить. Вон, видите – бочка? Отвинчивайте пока горловину, а я загляну в ангар, поищу шланг.
На небе улыбалось затаившееся за золотистыми облаками солнце, в густой траве ярко желтели лютики. Максим обнял девушку за плечи:
– Не боишься?
– Отбоялась уже. Даже не верится, неужели мы сейчас вырвемся из этого ада? Неужели… неужели там, за облаками, нормальная жизнь? Знаешь, Максим, а почему тогда они нам не помогают? Ведь целый город исчез… ну, полгорода. И МЧС должно бы тут быть, и какая‑нибудь правительственная комиссия…
– А может, они и есть, – тихо промолвил Макс. – Мы же пока ничего не видим. Вот вырвемся… Подожди‑ка…
Подойдя к стоявшей сразу за самолетом бочке, молодой человек ловко забрался по лесенке на самый верх, к люку. Открутив горловину, довольно улыбнулся:
– Смотри‑ка, тут еще и помпа! Где ж наш пилот‑то?
И, словно в ответ на эту его фразу, в распахнутых воротах ангара появился наконец Сашка. Почему‑то без шланга.
Немного постоял и нерешительно махнул рукой:
– Эй! Максим, давай скорей сюда! Тут одному никак.
Что‑то в его поведении вдруг насторожило Макса, до этого момента трансвестит никогда не обращался к нему на «ты»… не считая, так сказать, момента знакомства… А тут с чего вдруг?
Может быть, хочет о чем‑то предупредить? Или просто волнуется… Опять же – с чего? До этого ведь, пока ползли по подземному ходу, не волновался…
– Сейчас приду. – Тихомиров тоже помахал парню. – Ты шланг пока тащи.
– Хорошо. – Сашка поспешно – как‑то даже слишком поспешно – кивнул и с готовностью исчез в ангаре.
А Тихомиров решил не спешить. Вытерев об рубаху руки, медленно спустился с бочки, пригладил волосы и тихо шепнул:
– Иди‑ка, милая, в самолет. Во‑он вокруг бочки, так, чтоб из ангара видно не было.
– Из ангара? – Олеся насторожилась. – Ты хочешь сказать…
– Некогда болтать. Иди.
Проводив немного обидевшуюся девушку взглядом, Максим снова вытер руки и уж потом неспешно зашагал к ангару. По пути споткнулся, подобрал валявшийся железный штырь, спрятал за спину, так и пошел дальше, заложив руки, – фланирующей походкой щеголя с Монпарнаса, завсегдатая какого‑нибудь модного кафе – «Ля Куполь» или «Ротонды». Даже насвистывал что‑то… что‑то похожее на мотив «Снова мы в бой пойдем за власть советов».
Ага! Вот в воротах снова показался Сашка… со шлангом!
Все сомнения Макса отпали – парень ведь мог и раньше шланг захватить, без посторонней помощи. Зачем тогда звал? Заставили! Почему сейчас отдали шланг? Допустили ошибку… Ладно!
Остановившись у самых ворот, Тихомиров подмигнул парню и быстро шепнул:
– Займись горючим… я тут разберусь. Беги!
Сашка рванул с места, словно почуявшая добычу гончая! Бежал так, что пятки сверкали правда, Максим на него не смотрел, просто поудобнее перехватил ломик… и треснул им по первой же высунувшейся из ангара роже! А что? Тут уж не до гуманизма!
Хрюкнув, обладатель рожи повалился в траву, туда же сразу нырнул и Макс, едва только услыхал донесшиеся из ангара выстрелы.
Над самой его головой со свистом пронеслись пули… Потом все затихло, слышно было даже, как, забравшись на бочку с горючим, работает ручной помпой Сашка.
– Кажись, готов, – негромко произнес кто‑то.
Послышались гулкие шаги… чья‑то тень на миг застила туманный свет желтого солнца. Тихомиров тут же огрел нагнувшегося лиходея ломом, выхватил из ослабевших рук гопника пистолет и, не целясь, выпалил по воротам.
В ответ раздалась автоматная очередь – пули взрыхлили землю прямо перед Максимом. Тот откатился подальше в траву – в самую крапиву, в чертополох, в лопухи. Покрепче сжал в руке ПМ, прицелился, гадая: а сколько же там осталось патронов? Вытащить бы магазин, взглянуть… Нет! Вот снова высунулась чья‑то харя, повела автоматным стволом…
Бабах!
Тихомиров выстрелил. Харя убралась.
Ага, вот и помпа затихла… Все? Заправились?
Максим оглянулся: Саша уже был у самолета, вытаскивал из заливной горловины шланг…
Черт! Теперь как бы… ведь шарахнут из автомата – собьют! Собьют неминуемо. Вот если б их задержать… Молодой человек не гадал сейчас, кого это «их», одно было ясно – в ангаре укрылись враги. Может быть, погоня, может быть, просто выставленная кем‑то охрана, неважно. Куда важнее другое – они уже сделали одну ошибку, даже не одну, больше – отдали шланг, позволили убежать пилоту, пожертвовали своими людьми. Значит, кто бы там ни скрывался сейчас, не такие уж они и умные! Единственное, автомат… И патронов, по‑видимому, хватает… Вот снова очередь!
Черт, как же быть‑то?
Ворота рядом – вскочить, подбежать, закрыть створку… Дали бы только. Отвлеклись бы… хотя бы секунд на пять, лучше – на десять.
Пошарив глазами вокруг, Тихомиров наткнулся на обломки кирпичей и какую‑то проволоку. Усмехнулся. Схватил пару обломков, подполз поближе к углу ангара, приподнялся… Метнул!
Бумм!
Чуть выждал и снова…
Бумм!
И, не тратя больше времени, кинулся к воротам.
Захлопнул! Успел! Закрыл, вставив меж ушками засова штырь, и бросился наземь – обшивку амбара вспороли выпущенные изнутри пули!
Да уж, теперь эти хмыри будут палить наугад – что остается‑то?
– Заводи! – обернувшись к самолету, как мог громко закричал Макс. – Заводи давай!
Высунувшись из пилотской кабины, Сашка понятливо кивнул… Двигатель чихнул… завелся… Черт! Заглох!
Господи!!!
Ага! Вот снова зачихал… завелся… и на этот раз заработал устойчиво, ровно, довольно и сыто урча.
Самолет дернулся, разворачиваясь к ветру… Тихомиров упрямо полз к нему по траве. А очереди в ангаре теперь уже не умолкали, и пули свистели над головой… Как бы самолет не задели, и не грохнули в бочку… рано еще, слишком уж близко к ней «Аннушка», вот потом, как взлетим, – пусть.
Вот и самолет, вот он… открытая дверь салона, лесенка, Олеся…
– Уберись, дурочка…
Быстро, рывком, подняться – в салон!
– Рви, Сашка! Давай!
И рев – на форсаже – мотора!
И появившиеся, словно сами собой, дырочки в обшивке… такие ровные‑ровные…
И жуткая тряска… все больше и больше… И рев…
И бежавшее под колесами «Аннушки» поле стало вдруг гладким‑гладким…
– Взлетели! – Тихомиров обнял Олесю. – Черт побери, летим!
– Изоляция! – высунувшись из кабины, напомнил Сашка. – Идите‑ка лучше сюда.
Ах как здорово было в пилотской кабине! Усевшись в кресло, Макс посадил девушку на колени. Какой обзор… мог бы быть. Увы, под крыльями стелилась все та же желто‑туманная хмарь. Она была повсюду, не только внизу, но и впереди, позади, сверху… везде…
Самолет вдруг резко тряхнуло. Посыпались искры, и двигатель, зачихав, заглох… Жуткая тишина повисла в кабине, лишь слышно было, как свистит снаружи воздух.
– Будем планировать, – пожал плечами пилот. – Видеть бы только – куда.
– А я вижу! – подавшись вперед, с неожиданной радостью закричала Олеся. – Вон там… Да смотрите же!
Тихомиров и Сашка переглянулись – впереди сверкало голубизной небо! Лазурное, чистое, с кипенно‑белыми облачками и ярким искрящимся солнцем!
Внизу шел по железной дороге пассажирский состав, работали на полях комбайны – маленькие такие, смешные, а по шоссе двигались деловитой толпой юркие жучки‑автомобили.
– Вырвались! – еще не веря, прошептал Макс. – Вырвались… неужели…
Внезапно вновь заработал двигатель, пилот обернулся, подмигнул, растянув губы в широкой улыбке:
– Ну, куда летим, господа?
– Куда‑нибудь! Где‑нибудь да сядем… Эх! Летя‑а‑а‑ать утки‑и‑и‑и…
Тихомиров прижал Олесю к себе и крепко поцеловал в губы.